Forever young

Почти не шаткой походкой Чимин шел к двери хозяйской спальни. Несмотря на ударивший в голову градус, он все еще вполне (к сожалению) соображал. И прекрасно помнил о незаконченном деле: нельзя было оставлять свое прощальное письмецо мужу. Ему незачем знать о его несостоявшемся побеге. Для него это будет выглядеть как очередная попытка вырваться на попойку, пусть так и думает. Неторопливо, осторожно тянет за ручку и отпирает дверь чужой комнаты. Темнота и вакуум – несмотря на довольно поздний час, Мина не было дома. Не удивительно, но почему-то все же вызывает раздражение. Он пробегается по опустевшим, высохшим строчкам глазами и комкает лист, пряча смятую записку в задний карман. Не собирается здесь задерживаться, но отойдя от стола на несколько шагов, застывает. Не сразу понимает, почему. Но тело самовольно оборачивается, подходит к столу и присаживается рядом с ним на корточки, цепляясь за край, чтобы удержать равновесие. Ему нужно было убедиться, что это не сумасшедшая фантазия его больного воображения. Он завороженно, отстраненно глядит на собственные руки, достающие пистолет из кобуры. Он никогда не видел настоящего оружия и, тем более, не держал в руках, но сомнений не возникало – оно выглядит именно так. Мысли немеют, мутнеют, словно доносясь сквозь запотевшее стекло. Среди них отчетливыми вспышками врезаются такие живые, точные, резкие и выразительные кадры. Картина, которой он никогда не видел, слишком хорошо вырисовывается в голове. Кислый запах металла. Звук ее шумного, напряженного до испуга дыхания, прерывающийся оглушительным, режущим выстрелом. Брызнувшая кровь. Он, едва не выронив из рук оружие, вздрагивает. Засовывает обратно в кобуру – от греха подальше. И единственное, чего желает – никогда больше его не видеть. Держаться от этого подальше. Хотя прекрасно знает, что не выйдет. Он с трудом поднимается. Какой сегодня дерьмовый день. Но его еще ждут несколько бутылок, услужливо подкинутых Лусией. Лучшая подруга в беде не бросит. Он, наконец, покидает спальню. Едва оказывается за дверью, чувствует горький и свежий, как холодный влажный ночной ветер, ударивший по обонянию, запах парфюма, прежде чем замечает его источник. Коса его шпионских игр, в конце концов, наткнулась на камень. Выдох проваливается обратно в горло, едва не заставив его закашляться. Взгляд обреченно скользит по Мину, не сразу решаясь подняться к его лицу. Чимин не понимает, злится ли он, потому что, сколько бы ни вчитывался в него – не понимал вообще ничего. Но, черт побери, конечно, злится! Он только что вывалился из дверей его гребаной спальни, естественно он не в восторге! Пронизанный несдержанным строгим удивлением взгляд сверлит в нем дырки, а брови вопросительно и требовательно вскидываются. Чимину кажется, если он не найдет сейчас достойнейшего объяснения происходящему, его мозги размажут по этой чертовой стенке, ну, тем вот пистолетом, например. И нет, не то чтобы он боится… Просто, когда Юнги делает еще один шаг ближе, сердце болезненно и слишком резко стопорится, подкашивая ноги. И только подкрепляющая смелость, не до конца выветрившаяся опяненность позволяет сохранить невозмутимый вид. Он даже не отступает назад, – но это скорее из-за того, что позади него дверь и отступать попросту некуда. Бежать не удастся, остается только один путь – вперед. – Позволишь поинтересоваться, что ты делал в моей комнате? – твердо интересуется он, подчеркивая принадлежность. Чимин складывает руки на груди, подводящая координация все же заставляет отклониться назад и почувствовать давящую в лопатки твердость двери, он серьезно кивает и спокойно, с легким проблеском ехидности, отвечает: – Позволю. Юнги сразу укрепляется в мысли, что он пьян, и в его взгляде, помимо остального не шибко приятного букета, появляется еще и раздражение со шлейфом пренебрежения. – Там это… – неопределенно начинает Пак. Не особо задумывается, о чем говорит, и совсем не понимает, в каком вообще ключе работают мозги, когда он пьян. – Туалет внизу засорился и мне пришлось воспользоваться твоим. Ты же не против? Бровь Мина скептично изгибается, но Чимин замечает и успокаивается: угроза жизни определенно миновала. Налипшее дурацкое облегчение ни черта не оправдано. Он не опасался. Ни капли. – Ты опять пьян, – констатирует Юнги. Вроде как, в этом проскальзывает какая-то обреченность. И ему даже кажется, очень отдаленно, что в нем самом отзывается тонкий голосок стыда. Какая глупость. – Не опять, а снова, – фыркает Пак, а взгляд с лица – он больше не может смотреть на его глаза, все-таки не выдерживает взгляда, но не признает этого – соскальзывает на шею, на опять не застегнутые последние пуговицы и виднеющиеся из-под воротника белые ключицы. И больше его не сводит. Он уже говорил о том, что его мужу неприлично идут рубашки? Кажется, теперь он даже готов признать это вслух. Мин стоит очень близко, отчего пропитывающий все вокруг парфюм, забирающийся, кажется, в сами извилины, не исчезает. Стоит близко, наверное, намеревается пройти к себе, а Чимин загораживает ему путь, припирая собой дверцу. И ни хрена не собирается подвигаться. Совершенно неожиданно пальцы Мина дергают за подбородок, заставляя посмотреть на себя и, немного, растеряться. – Ты когда-нибудь прекратишь? Хочется послать его. Хочется огрызнуться в ответ, выбросить что-то ядовитое. Потому что нет, ни хрена, и нечего его лечить! И вообще, как же чертово золотое правило? Но Чимин молчит и не собирается ничего отвечать. Ни обещать, ни опровергать, ни соглашаться. Он и сам не знает. Ничего не знает. Взгляд снова соскальзывает ниже, словно не может удержаться там, где велено. Вдруг всплывает совсем чужеродная, неуместная мысль: кожа его шеи такая чистая и белая, неужели Эрика не оставляла на ней своих засосов? И от этой мысли вспыхивает невыносимое раздражение. Не от самого ее факта – от воспоминания о девушке. Она кажется здесь, в мыслях, между ними, такой чужой и лишней. Или это ощущает лишь он один... Эту злость на ее существование. И стекающее куда-то вниз чем-то горячим и тягучим, как патока, напряжение. Язык пробегается по пересохшим губам. Юнги говорит что-то еще, но низкий шероховатый голос звучит так далеко, что не удается расслышать. Он только видит шевеление его губ. С каждой секундой он все меньше отдает себе отчет, сознание уплывает куда-то. Будто он уже во сне. Только что в его снах делает чертов Мин, если его и в реальности хватает? Но момент, бесконечно долгий миг, когда рука скользит по груди, обтянутой тонким слоем рубашки, вверх, проходясь по шее, и своевольно запускается в чужие волосы на затылке, хорошо откладывается в памяти. И то, как он тянется вперед, заставляя спину отлипнуть от двери. И то, как впивается в губы своего мужа. Жадно, словно пытаясь вдохнуть остро недостающего кислорода. Затуманено, ненастойчиво и очень смазано. Совершенно не отдавая себе отчет и не собираясь. Явно недоуменный и заставшийся врасплох Мин отстраняется спустя несколько сбивчивых секунд. Но повисший немой вопрос так и не обретает словестной плоти, и Чимин его не засчитывает. Не возникает желания оправдаться, не появляется сожаления или сомнения в адекватности происходящего. Закрадывается даже сомнительная мысль, что это было не по секундному наитию, наваждению. Рука все еще покоится в его волосах, обвивая шею, а Юнги ее и не сбрасывает. Не отталкивает. И это странно. В какой-то степени даже неправильно, не вяжется. Чимин теперь без опаски вглядывается в его глаза и замечает, как быстро в них мелькают мысли – эта карусель совершенно сбивает. Как совершенно выбивает из колеи ответный, грубый и уж точно более решительный, чем его собственный, поцелуй. Мин прижимает его плечо к двери с такой силой, что становится больно. Кости плавятся под этой властной хваткой. Весь Чимин плавится. И сжимает в ответ его волосы, оттягивая у корней. Все пролетает так быстро, словно этого и не происходило вообще. Но каждая миллисекунда, каждый полутон и каждый оттенок этого ощущения впечатывается в подкорку.

***

Из поверхностного туманного сна вырвал настойчиво барабанящий в стекло дождь, вынуждая с обреченностью открыть глаза и уставиться за окно, откуда виднелся клочок сизой грозовой тучи. Виски и макушку привычно сдавливала боль, от холодного иссиня-белого с серым отливом света жгло глазные яблоки. Он ощущал себя так, словно не спал вовсе. Ни одно вчерашнее воспоминание не выпало из четко выстроенной цепочки логических последовательностей, которые сводились к одному: ему было плохо, он увидел в чем-то облегчение и воспользовался этим. Мысль о том, что это было чем-то большим, чем нужда в облегчении, – не приживалась. Но это определенно было. Он просто захотел и он просто сделал. Сейчас отличие состояло лишь в том, что вчера он думал: это мимолетное желание, навеянное алкоголем. Люди ведь делают в состоянии алкогольного опьянения то, чего не сделали бы на адекватную и трезвую голову. Сегодня он так больше не думал. Думать, вообще-то, сейчас физически больно. Поэтому он поворачивается на другой бок, отворачиваясь от не зашторенного окна, и довольствуется внутренней пустотой. Старается вычеркнуть из жизни вчерашний день. Но он слишком жирным шрифтом впечатывался поверх всего остального – слишком многое произошло вчера. Слишком многое ему пришлось осознать и переосознать. Минут через пятнадцать бессмысленного вперения в дверь, за которые сознание так и не выбрало, проснуться ему или все же провалиться в сон, он решил, наконец, встать. Ноги опускаются на пол и, как только он пытается подняться, с резким выдохом опускается обратно от неожиданно пробежавшего по левой лодыжке разряда. Должно быть, вчерашнее приземление не прошло так уж бесследно. Странно, а он и не заметил. Он пытается снова. Первая волна от внезапности оказалась преувеличенной, и, на самом деле, боль – или скорее дискомфорт – вполне терпима, но приятного в ней мало. По пути в душ, на первый этаж, мелькает завистливая мысль о том, что он бы тоже не отказался от персональной ванной в своей спальне. Шаркая подошвами тапочек, он бездумно глядит под ноги. Поднимает взгляд, только преодолевая последнюю ступеньку, и зависает, когда изнутри что-то одергивает. За кухонным столом сидит Юнги, затянутый из реальности куда-то глубоко, и задумчиво листает что-то в телефоне. Он явно слышал его приближение – трудно было прослушать это громовое шарканье, – и чувствует сейчас пилящий взгляд, но благополучно игнорирует. А он ведь был трезв. Эта невероятно сильная и очень запутанная мысль медленно переваривалась в голове. Тогда Юнги был абсолютно трезв – но, видимо, не слишком адекватен – и, черт побери, ответил. Настойчивее, зазывнее и глубже. Прежде чем захлопнуть дверь комнаты прямо у него перед носом. У Чимина даже не оставалось сил удивиться этому, разозлиться или растеряться. Вообще-то, тот должен был сделать это еще раньше, как только оторвался от внезапного нападения из нежданной засады и окинул недоуменным взглядом. И то, что он сейчас здесь, а не сбежал от него на свою любимую работу – верх невероятной фантастики. – Что ты здесь делаешь? – не скрывая удивления, интересуется он, подходя ближе к кухне. – Сегодня вторник, насколько мне известно. – И тебе доброе утро, Чимин, – серьезно начинает он, отлипая от экрана телефона и почти тяжело вздыхая. – Спасибо, но я знаю, у меня есть календарь. Пак никак на не особо скрытую издевку не реагирует, потому что на основной вопрос ответа так и не получил. И он, требовательно складывая на груди руки, ждет. Юнги поднимает спокойный взгляд и одаривает-таки его, плебея, объяснением: – Хотел с тобой поговорить, – сообщает он. И уточняет: – С трезвым тобой. Чимин саркастично закатывает глаза, но деваться ему некуда, и выбора нет, поэтому проходит на кухню и щелкает выключатель чайника. Оборачивается обратно к Мину, упираясь поясницей в затупленный край столешницы позади себя. И снова складывает руки на груди – на этот раз в защитном жесте. – Я знаю, где ты вчера был, – заявляет Юнги. – Знаю, что ты сбежал от охраны, знаю, что украл деньги у отца. – Ну и? – он с вызовом вскидывает бровь. – Что, накажешь меня, «папочка»? – Чимин, перестань вести себя как ребенок, – раздраженно твердеет его тон. – Это ты относишься ко мне как к ребенку! – возмущенно восклицает он. Глаза презрительно сужаются. А злость все никак не может в полной мере созреть, словно все еще сонно бродит вдалеке, спотыкаясь о собственные ноги. Как же надоели чертовы придирки и нравоучения! – Запираешь в этом чертовом доме. Контролируешь буквально каждый мой вздох! Может быть хватит? Я не гребаный подросток, которого нужно сажать под домашний арест! – Я могу приставить охрану к твоей двери и запретить тебе выходить, – небрежно замечает «его муж». – Но я не стану этого делать. И, я надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы не заставлять меня. – Хорошо. О чем еще хочешь поговорить? – произносит он с резкостью. Тормоза срывает. – Может о нашем вчерашнем поцелуе? Например. Вопросом он явно застает врасплох и замечает это, как бы невозмутимо ни желал выглядеть Мин. Он пользуется вклинившейся в разговор паузой, чтобы налить кофе, и отворачивается, теряя мужа из виду. Перед глазами и так стоит красноречивая озадаченность его всегда прохладного взгляда. Чимин едва не капает себе кипятком на ноги. Шипит ругательства, все же с облегчением наблюдая несколько разбившихся о кухонный паркет капель. Этот тяжелый взгляд в спину ломает ему каждый позвонок. По кухне и гостиной раздается лишь звон колотящейся о бортики ложки. Чимин и сам уже не уверен, что хочет что-то по этому поводу говорить. И сомневается, хочет ли слышать. Когда бряцанье ложки стихает, сахар растворяется, а Чимин решается обернуться – место пустует. Отодвинутый стул напоминает о том, что за столом мгновение назад кто-то сидел. Чей-то запах витает эфемерным следом по кухне, смешиваясь с ароматом крепкого утреннего кофе. Горьким послевкусием ощущается недосказанность, а непроизнесенные слова ржавеют, осыпаются в труху, остаются лишь мыслями. Он с раздражением фыркает. Сбежал. Такой гордый, высокомерный и бесстрашный Мин Юнги сбежал как последний трус. Отсутствие у него серьезных отношений с Эрикой перестает быть для Чимина удивительным или чем-то странным. Только вот он сам так не умеет. Или все, или ничего. Возможно, это и было его ошибкой в отношениях с Даниэлем: он слишком много требовал и слишком много отдавал взамен. Возможно, эти отношения – одна сплошная ошибка. О которой он, тем не менее, не жалеет, как не жалеет и об ее окончании. Ведь, как верно заметил Томас, бессмертны только те отношения, которых нет. Он в гордом одиночестве садится за стол, оглядывая бездумным взглядом пустующую гостиную, и отсербывает горячий кофе, кипятком обжигающий горло. В голове снова начинал зарождаться и корректироваться план. Он не забывал о своей цели ни на секунду. В голове почти не было лишних мыслей. Кроме той, в которой язык Мина забрался к нему в рот. Но она была слишком мимолетной, чтобы считаться. Ему снова нужно попасть домой. Снова нужно забраться в сейф отца и перерыть все документы. Найти хоть что-то. Хотя он даже не представляет, что именно пытается отыскать. Когда на стенках остаются лишь разводы, а на дне – кофейная гуща, он со стуком ставит чашку около раковины и неторопливо плетется в сторону ванной, чтобы, наконец, принять чертов душ, попытаться оттереть от себя ощущение беззвучного отчуждения и выполоскать из головы тупую боль. Чуть более получаса спустя, уже приодевшись по прохладной, влажной и дождливой погоде, проглядывающейся за окном, решается попытать судьбу. Дождь не перестает стучать по стеклу, а плотный слой ватных туч не пропускает ни один золотистый луч. Он как можно беззвучнее преодолевает гостиную, и шум беспрерывной дождевой дроби ему только способствует. Чимин медленно проходит между телевизором и диваном, стараясь, чтобы шаги не шелестели о паркет с дорогим покрытием. И, конечно, не замечает стоящего поодаль в одном из закоулков обширной комнаты дворецкого. Многозначительное ненавязчивое покашливание заставляет раздражение взорваться, как плюхнувшийся на асфальт хрупкий воздушный шарик, наполненный водой, разбрызгивая внутренности. И очень громко мысленно выругаться, проклиная чертового старика на всех известных ему языках. – Сеньор? – вопросительно окликает Диего. На этом месте план трескается и крошится, рассыпается, как мелкий бисер из неловких ручонок юной мастерицы. – Вы не покинете дом, – непоколебимо, но все с тем же каменным терпением отрезает дворецкий. – Задний двор и выход на пляж тоже охраняются, как и остальной периметр. Никто не станет вас слушать. Чимин со злобой и немного детской обидой на него зыркает. Пусть он и знал, что этот трюк одноразовый. На этом и собирался сыграть – в его планах не было пункта с возвращением. В его планах не было чертовых фотографий. Не было убийства. Правда выходила за его рамки. Он смиряется. Чувствует – этот спор ему не победить, здесь простой упертостью не протаранишь. Здесь не сыграешь в важного надутого засранца. Сдаваться и отступать было чем-то непривычным. Крайне обессиливающим, сковывающим руки тесными кандалами. Тянущим на дно камнем. Он утешал себя тем, что нужно всего лишь переждать. Сейчас преградой было лишь время. И нужно уловить верное, подходящее. А он уже не несдержанный ребенок и способен потерпеть. Возвращается к себе в комнату, грузно опускаясь на кровать. Нога неприятно ноет, резь в кости время от времени дергает за самые глубокие нервные окончания. Взгляд скользит в щель между ножкой стола и крутящимся креслом. Туда, где стоят несколько бутылок с ромом из родительского бара Лусии. Не слишком долго раздумывая, он бредет к столу, плюхаясь в кресло. Достает из-под стола едва начатую бутылку, и та с характерным только для алкогольных сосудов стуком становится на гладкую поверхность. Откупоривает крышку – и терпкий спиртовый запах тут же бьет по обонянию. Все мысли отплывали куда-то назад, выцветали, растворялись. Теряли свою значимость и ни одна не высказывала ничего против. Пока в памяти не мелькнуло острое, как осколок блестящего на солнце стекла, оставляющее такие же мелкие, но жгучие порезы, пренебрежение. Его такой выбешивающий надменный взгляд, пропитавшийся им в один миг. Ему плевать. Плевать. Плевать. Плевать, черт подери! И Юнги плевать. На него плевать. Так какого хрена? Пусть его сраное мнение катится туда, откуда появилось! Но стал бы он сбегать от разговора, если бы было все равно? Чимин мотнул головой, недовольно отгоняя непрошенную мысль. Он не знает, от чего тот бежал. От неудобных ответов или просто на работу торопился. Ведь она – единственное, до чего ему есть дело. Гребаный трудоголик. Сомнение – первый шаг к перевороту. И внутри что-то переворачивается. Он закрывает бутылку и все-таки не понимает, какого хрена. Примирительно соглашается оставить до лучших времен.

***

Теплые разноцветные лучи скользили по дорогой темной древесине, все еще не скрываясь за линией горизонта. И был довольно удивителен тот факт, что Юнги уже был дома. Но Чимин не особо над ним задумывался. Его слегка сбивало с толку то, что, заходя в чужую комнату, он не удосужился постучаться и теперь созерцал наполовину расстёгнутую рубашку и вздернутые манжеты на руках мужа. Рубашка смущала больше. Вернее, оголенная грудь, виднеющаяся под ней. Ну, он чего, никогда оголенных мужских торсов не видел, в самом, блять, деле? Юнги смотрит на него потерянно и совсем недоуменно, словно впервые видит. Его взгляд быстро, но неприкаянно скользит по Чимину, пока не сосредотачивается на его руках. Точнее, на том, что в них. Пак, коротко вздыхая, отбрасывает дурацкую растерянность и невозмутимо проходит вовнутрь. Игнорируя вопросительный взгляд – он знает, он уже давно успел понять, что он тут гость незваный – доходит до самого стола, с таким соблазнительным стуком выставляет на него две единственные и последние бутылки с ромом. – Весь алкоголь, что у меня был, – объявляет он, повернувшись к Мину, и складывает руки на груди. Муж лишь вопросительно вскидывает бровь, ожидая более доступного объяснения происходящему. – Я не собираюсь напиваться. Он мне больше не нужен. Как странно. Он ведь действительно был трезв, сохранял холодность и четкость мыслей. Но голову то и дело заселяло опасное и странно непреодолимое желание расстегнуть его рубашку до конца. – Я хочу поехать домой. Отзови своих церберов и позволь мне, наконец, выйти из этих чертовых четырех стен, – твердо просит он. Просить – жутко унизительно. До ломоты в пальцах и злобы, ледяного раздражения в груди. Особенно, просить у Мина. Он давит дурацкое прожженное чувство, не позволяя ему завладеть мыслями. Но они все равно заполняются им, пропитываются, как едким дымом. Он уверен, Юнги тоже видит в этом признание его поражения. Но если Чимин начал топтать свою гордость, то останавливаться уже нет смысла. – Подумал над своим поведением, значит, – с довольной снисходительностью отвечает Мин. Желание послать его физически ощущается во всем теле фантомной судорогой, но Чимин молчит. Молчит так невозмутимо, словно не испепеляет его мысленно. – Ну, так что? – переспрашивает он, склоняя голову чуть набок. Взгляд Мина соскальзывает с него на бутылки на столе, возвращается обратно и снова соскальзывает. Чимин знает, что его капитуляция выглядит убедительно. По одной простой причине. Она настоящая. Это будет чертовски сложно, но правильно. Он не собирается больше топить все в стакане с виски. Но взамен ему есть что потребовать, есть, что положить на другую чашу весов. Не только свободу. Ему нужно кое-что еще. Юнги подозрительно прищуривается, испытующе пиля его взглядом на предмет подвоха. – Охрана будет сопровождать тебя везде, – чеканит он, словно прописывает новые законы его мира. Хотя, почему словно? Чимину не остается ничего, кроме как согласно и послушно кивнуть. Мятежный огонек тревожно и недовольно трепещет внутри, а он засыпает его песком снова и снова. – Если снова попытаешься от них сбежать, я и в самом деле запру тебя в твоей комнате, – предупреждает муж. – И запомни, пожалуйста, одну вещь. Не пытайся спрятаться или убежать от меня, потому что у тебя не выйдет. – Звучит как угроза, – с недоумением вскидывает брови Чимин. Ему снова не нравится этот твердый, сквозящий уверенностью и опасностью, настораживающий тон, от которого впору мурашкам пробежаться по коже. – Скорее, это предостережение, – поправляет Мин. У Чимина не возникает желания проверить правдивость его предупреждения. По большому счету, ему все равно. Он не собирается сбегать. Попытается сыграть по его правилам, ведь иначе зайдет в глухой тупик. Он всю жизнь это делает – следует чужим законам – справится и сейчас. Их разделяют несколько метров, но они ощущаются непреодолимо далекими. Каждый сантиметр делает их недостижимыми друг для друга. Чимину это не нравится. Ему не нравится все еще жужжащее на подкорке желание расстегнуть несколько оставшихся пуговиц. Прикоснуться к мягкой бледной коже своими пальцами. Оказаться ближе. Забраться под нее. Раствориться в крови и бежать вместе с ней по его венам. Чимин, вроде как, получил желаемое. Но все так же стоит и чего-то ждет. – Ты получил, что хотел, – говорит Юнги. – Чего тебе еще от меня надо? Видит Бог, ты сам спросил. Чимин не очень отдает себе отчет в своих действиях. Делает несколько шагов к нему, сводя эти пару метров к допустимому минимуму. Чувствует, как испепеляется добела, пока выпаливает на одном дыхании: – Поцелуй меня. Не представляет, нахрена вообще озвучил просьбу. Внутренности сводит обжигающей судорогой, а ноги – ватным онемением. Он ждет того, что Юнги прошибет его своим коронным высокомерным взглядом, приправленным недоумением, и выгонит из своей комнаты. Но он знает, что окажется к этому совсем не готовым. Это пугает. Заставляет тревогу биться в немом сумасшедшем молчании, словно в непроницаемом куполе. Он хочет. Чертовских хочет этого. Сейчас – сильнее всего остального. Он утопает в этой сиюминутной жажде, как в молочном беспроглядном тумане, даже не надеясь из него выбраться. Собственные ощущения и мысли сбивают настолько сильно, что он совсем не замечает реакции мужа. Возвращает к реальности то, как он резко подается вперед. Бесцеремонно тянет на себя, сжимая и комкая его футболку на плечах. Вовлекает в раскаленный поцелуй. Чимину все мысли застилает то, как грубость и нахальность в нем переплетается с осторожностью, почти трепетностью. У него ноги подкашиваются, словно он – гребаная сопливая пятнадцатилетка, а Юнги – парень его мечты. И это пиздец как неправильно. Так не должно быть. Но никто не скажет им, как должно. Он упирается пальцами в голую грудь, скользя подушечками по теплой коже. Ему никогда еще не хотелось почувствовать кого-то настолько сильно. Кажется, где-то в голове произошел нехилый сбой, и все системы слетели к чертям. Только сейчас. Только на эту мимолетную секунду. И снова забыть. Промолчать. Избежать пугающих слов и того, что за ними.