Forever young

Серые тучи лениво плыли по небу, устав проливать свои пресные слезы, но капризно не подпуская лучи к подсыревшей от ливней земле. Внутри витал пропитанный мелиссой воздух. В доме как всегда стояла тишина. Ее стуком долбили лишь раздающиеся по коридору, несущиеся раскатистым эхом, не встречающим пред собой преград, вперед и назад, чьи-то твердые шаги. Это были каблуки. Чимин уверен, тонкие и длинные шпильки. Он уже догадывается, кто сейчас выйдет из-за угла. Марта не носит такую обувь, поэтому… Стремительно рассекающая усадьбу Агата, замедлила шаг, завидев его, пока не остановилась вовсе и не смерила его вопросительным взглядом. – Я думала, ты сидишь взаперти в своем новом доме, – встречает его волной настороженности, вместо приветствия или хотя бы его подобия. – Как для простой домработницы, ты знаешь слишком много, – ядовито замечает он, пытливо склоняя голову на бок. Даже не пытается прикрыть намек, и она отлично его улавливает. На ее губах расцветает многозначительная довольная улыбка, и она со снисходительностью, словно мачеха со своим пасынком, интересуется: – О, неужели ты ревнуешь? Ревность – это последнее чувство, за которое он стал бы ее презирать, ненавидеть, раздражаться от одного только присутствия. Это было вовсе не оно. Это обида. Глубокая и необратимая. От которой отец не откупится никогда. – Неужели я не могу приехать к себе домой тогда, когда того пожелаю? – парирует он, вскидывая брови. У него не было настроения для обмена «любезностями», поэтому он, не церемонясь, бросает ей: – Исчезни. Агата театрально прижимает руку к груди, с нарочитой учтивостью склоняя голову, и елейным тоном произносит: – Как пожелаете, сеньор. Она еще раз окидывает его странно пристальным взглядом, прежде чем пройтись мимо. Громкий цокот исчез позади, и ощущение ее присутствия в доме быстро растворилось, от него не осталось и следа. Даже шлейфа от парфюма, ведь, как ни странно, эта горничная им не пользовалась. Осталось только ощущение ее пронзительного взгляда где-то призрачно, глубоко на дне. Быстро о ней позабыв, Чимин свернул в коридор, ведущий его прямиком к кабинету отца. Снова. Как-то очень уж он зачастил к территории, которая раньше казалась неприкасаемой. Но на этот раз дверной проем, неторопливо – ведь до прихода отца еще много – толкая ручку вовнутрь и отворяя темную дверь, он преодолевал совсем другим человеком. Не той наивной чистой душой, затеявшей что-то доселе невиданное, кажущееся опасной авантюрой. Не тем мальчиком, свято верившим, что мир проще, чем его хотят показать. Что-то бесповоротно поменялось. Не что-то. Все. Или ничего. Ничего, кроме него. Он нерешительно подходит к сейфу, нервно переминаясь с ноги на ногу. Руки тяжелеют, бессильно немеют перед страхом, который вселяет в него возможность узнать правду. Одно дело догадываться, совсем другое – знать наверняка. И это непомерно тяжелый груз, имеющий слишком настоящий вес. Стоя лицом к лицу перед завесой, от которой достаточно отмахнуться, как от невесомой ткани занавески, сомнения гнут нещадно. Он не знает, что может там найти. Какие еще грязные и темные тайны скрывает закодированная дверца. Не уверен, что готов узнать правду. Но хочет. Безумно жаждет ее получить. Он решил искать ее здесь. Где еще, как не в ларце для двуликих тайн. Едва заметно подрагивающая рука сама тянется, автоматически набирая код. Секунда, колющая острым уколом. Ошибка. Пароль не верен. Чимин хмурится, взгляд наливается осмысленностью и настороженностью, фокусируясь на цифрах. И с тщательностью проверяя в мыслях каждую, набирает его снова. Уже где-то на периферии знает, что код окажется неверным. Подозрение, закравшееся в ту секунду, деревенеет все сильнее. Ну и почему он раньше не подумал об этом? Конечно же, отец оставит тот же чертов пароль, чтобы ты мог, когда вздумается, залезть к нему в сейф! Чимин раздраженно бьет кулаком по железному ящику сверху. И вспышка боли неторопливо и тускло отзывается в ответ. Глаза растерянно бегают по цифрам на панели. И что теперь? Что, черт побери, теперь? А теперь он вообще сомневается, что у него был какой-то план. У него предельно четкая цель, но путь к ней – нет. Тяжело вздыхает, пробегаясь глазами по кабинету. А чувство разочарования обесцвечивает все вокруг. Он всматривается в цифры, пытаясь разгадать их коварную загадку, и упрямо повторяет, как мантру, о том, что должен быть способ. Должен быть. Он не оставит. Не оставит все так, не позволит всему бездумно и неопределенно уложиться в голове и прирастись ядовитым осознанием, не позволит этому просто быть неоспоримым беспочвенным и не оставляющим путей вперед фактом. Не развернется назад и не остановится. К отцу не пойдет – ни за что. Он не поверит ни единому его слову, а просто услышать разочаровывающую фразу «так надо, и не лезь в это, сиди да помалкивай в тряпочку» и потерять возможность нарыть что-то, пока отец не знает, что он ищет ответы, – попросту глупо. К Намджуну тоже не хочется идти – потакающий отцу брат ничем не лучше него самого. Взгляд спотыкается, проваливаясь в узкую щель. Отверстие для ключа. Идея не требует много времени, чтобы внезапно всплыть, загоревшись в глазах вторым шансом. Чудесный ключик, сбрасывающий пароль одним лишь оборотом. Чимин резко оборачивается и, неаккуратно ступив на время от времени напоминающую о себе ногу, за что получает пробежавшийся по голени вверх спазм, подлетает к столу, резко распахивая верхний незапертый ящик. Бегает глазами по разным бессмысленным мелочам. Пока не разрастается сомнение, что вряд ли столь ценный ключ отец станет хранить в столь доступном месте. Но где тогда? С возникшей вновь идеей он размашисто захлопывает ящик. Бросив на сейф недовольный косой взгляд, покидает кабинет. Опускает глаза вниз, на часы, которые показывают два семнадцать пополудни. Обычно, в это время Марта или моет посуду – но так как есть здесь некому, – или вешает только постиранное белье на заднем дворе, чтобы то успело к вечеру высохнуть. Так и есть. Он встречает ее на первом этаже, уже с пустым синим тазом из-под белья и в слегка испачканном за день работы переднике. – Привет, Марта, – преграждая ей дорогу, с деланным воодушевлением говорит он. Она окидывает его странным, по-строгому холодным родительским взглядом. Таким непривычным для всегда чутких глаз. – Вы к нам зачастили, молодой человек, – прозрачно замечает она. Она знает. Конечно, она знает о том, что он сделал. И, кажется, она в нем разочарована. Возникает жуткое желание оправдаться, быть понятым, каменеющее под диафрагмой валуном стыда. Но он отмахивается от него, пытаясь затолкать поглубже и заглушить. – Мне нужна твоя помощь, Марта, – спокойно, но настойчиво говорит Чимин. Она одаривает его вопросительным взглядом. Он отводит глаза в сторону, лишь бы не смотреть на домработницу, не видеть еще более глубокое категоричное разочарование. Словно если он не будет ее видеть, то она тоже не сможет увидеть его, и станет казаться, что их вовсе здесь нет. – Отец сменил код на сейфе, – серьезно продолжает он. – Но у сейфа есть ключ, с помощью которого его можно открыть. Конечно, Марта была идеальным решением. Если ключ все же существует, и он в доме, то нет ни одного места, кроме самого сейфа, где он смог бы от нее спрятаться. Женщина бывает во всех закоулках дома, приближена к личным вещам отца настолько, насколько вообще возможно. Конечно, ведь она исправно, не покладая рук работает здесь уже более двух десятков лет. – Мне нужно, чтобы ты… позаимствовала его у отца… – уже менее решительно завершает он. Взгляд, которым она прошибает, заставляет кожу покрываться нервными мурашками, а лоб устилаться холодной испариной. Он так и не решается на нее посмотреть. Сколько бы ему ни было лет, единственный взгляд, который он не сможет вынести, – ее. – Я не этому тебя учила, Чимин-а, – спокойно, но расстроенно напоминает она. – Разве ты не знаешь, что воровать нельзя? – Я не собираюсь ничего красть, – возражает он, активно отрицательно закачав головой. – Мне просто нужно кое-что проверить. – Ты уже украл, – твердо припечатывает Марта. – Деньги из сейфа твоего отца. Чимин, наконец, решается заглянуть ей в глаза. Нельзя заставить поверить человеку, который даже не осмеливается на тебя взглянуть. – Я не крал… Точнее, крал, но мне они были нужнее, чем ему. Как там было? Отбирай у богатых – отдавай бедным? Марта тяжело вздыхает, а из темных глаз так и не пропадает недоверчивый скептицизм. – Ох, Чиминни… Ее ладонь шарится в одном из карманов передника и достает оттуда маленький черный ключик. Его брови невольно лезут на лоб, а слова совершенно теряются, не способные сформулироваться в вопрос. – Этот ключ? – переспрашивает она, хотя и так знает ответ. И поясняет: – Нашла его сегодня утром на полу в кабинете господина. Видимо, раньше ключ хранился в сейфе, но когда вы, юноша, имели счастье там покопаться и навести настоящий хаос, тот выпал. Я собираюсь вернуть его господину сегодня вечером. Назови хоть одну причину этого не делать. – Марта, мне очень нужна твоя помощь, – Чимин прекрасно понимает, что причина это такая себе. Он знает, что ей нужно что-то большее, чем просто заверение в крайней необходимости. Он залазит в задний карман джинс, выуживая успевшую помяться, потрескавшуюся складками от сгибов фотографию, с которой он не мог себе позволить расстаться. Он ощущал себя помешанным на ней. И начинал понимать отца, который их хранил. От этого невозможно избавиться, не выскрести ни из головы, ни из души. Не убежать и не спрятаться. Марта берет в руки фотографию, все еще переполненная недоверием к его затее. Когда ее взгляд собирается на изображении, упирающийся между боком и предплечьем таз выскальзывает, с раскатистым грохотом приземляясь на непокрытый ковром пол. Весь скептицизм пропадает из глаз, заменяясь чистым испугом, ее густые, неумело подведенные ресницы вздымаются выше, вглядываясь. Словно пытаясь разглядеть там что-то другое. Ее рука невольно прижимается ко рту, а в глазах собирается влага. – Ты ведь не знала об этом? – неуверенно уточняет Пак. – О боже, нет! Госпожа… она… Марта просто беспомощно, непонимающе качает головой. Чимин выхватывает фотографию из ее рук и возвращает в карман. – Я хочу знать, почему это произошло. Поэтому залезу в сейф отца и проверю его документы. И мне нужен этот ключ. Марта глядит на него долгим, задумчивым, отчасти жалостливым взглядом. И молча протягивает ключ, а в глазах совсем не остается сомнений. Осуждения. Это успокаивает. Придает уверенности. – И... не говори ему ничего, ладно? Про фотографию. Чимин понимает, что ему чертовски повезло. Как и с рассеянностью, благодаря которой он опрокинул все документы и заставил ключ так удачно выпасть, так и с воспитательницей. Но он все еще ненавидит этот день. Всю эту неделю. Да и последние десять лет, если быть честным. Хотелось бы их стереть и прописать заново, но даже нескончаемые деньги отца не способны на подобное. Вернулся в кабинет и, отгоняя любые сомнения прочь, вставил ключ в мелкое отверстие. Дверца, конечно же, поддалась, и смененный пароль не был больше помехой. Глаза пробегаются по снова собранным в аккуратные стопки папкам и файлам с документами. Он одаривает каждый несколькими секундами своего внимания, бросая взгляд на название. Подозревает, на какой компромат может наткнуться, помимо искомого, и не очень-то этого хочет. В неведении все-таки есть своя прелесть. Бумаги попадались абсолютно разные. От банальных документов на компанию и всего, что каким-то боком ее касалось, до самых важных договоров и контрактов. Многие из них совершенно ничего ему не говорили, являясь просто чересчур усложненным набором простых фактов. Недавно купленные территории в старых районах больших городов – у отца долгоиграющие планы на эту страну. Множество договоров о строительстве с новыми крупными клиентами отца. Он со скукой листает бумаги, вымученно перелистывая страницы. Он начинает сомневаться, что его присутствие здесь – разумное решение. С чего он вообще взял, что сможет здесь что-то найти? Но фотографии же нашел. Он упрямо кивает этой мысли и продолжает просматривать листы. Перекладывая файлы, натыкается взглядом на ту самую фиолетовую папку. Прожигает ее глазами. Пальцы сами тянутся к ней зачем-то. Но, когда между ними и холодной глянцевой поверхностью остается лишь несколько сантиметров, замирает, сжимая их в кулак. Остро впивается ногтями в ладонь, пытаясь вернуть мыслям трезвость. Гребаные фотографии сводят его с ума. Чимин выравнивает дыхание, наконец, отведя от папки взгляд. Назойливое желание сжечь ее не отпускает с того самого момента, как он вывалил ее содержимое на пол. Но он не поступит так с отцом, не сможет. Пак не нуждается в объяснении того, зачем он их хранит, ведь понимает. Мысли концентрируются, когда он цепляется взглядом за что-то настораживающее. Еще несколько секунд пытается понять, что привлекло внимание, пока пробегается по строчкам глазами и понимает, что читает свой брачный договор. Он мало походил на обычный брачный контракт, но… А вот это чертовски любопытно. Нет, он, конечно, понимает, что союз с такой стабильной и возвышенной корпорацией, как «M-Gold Energy», можно назвать сделкой века, понимает, что отец тоже получил те несчастные несколько незастроенных участков в Севилье. Но он буквально подарил Мину огромную зону месторождения нефти в Мексике, и он это серьезно? Отец отдал его им и еще заплатил за это? Чимин наслышан о том, с каким боем отцу далась эта земля. Или скорее не она, но она стала утешительным и довольно ценным призом. Теперь он не понимает ничего еще больше. Если эта сделка свела его в минус, тогда какой в ней вообще смысл? Иногда Чимин больше обычного радуется, что никогда не будет управлять «World Construction», потому что совсем ничего не понимает в этих мудреных ходах. Откладывает и договор, и возникающие в связи с ним вопросы в сторону. Следующее, что заставляет его отвлечься от скуки, – документы на «Розитту». Он перечитывает его несколько раз, вчитываясь до мозолей на глазах, пытаясь понять, где ошибка. И медленно осознает, что ее нет – баром, где работает Лусия, сейчас владеет его отец. А он не делает ничего бессмысленного, и в этом определенно есть двойное дно. Зачем ему какой-то мелкий бар? И знала ли Лу о том, кто ее текущий босс? Хотя, конечно, знала. Но… это как-то странно. Что-то Чимину в этом не нравится. Ну, зачем, черт побери, владельцу крупной строительной компании захолустная пивнушка? Если бы собирался снести и построить что-то более стоящее, давно бы это сделал. К сути Чимин так и не подбирается. Остужающее кислое ощущение разочарования и тающей решительности подкрадываются неторопливо. Он пытается найти старые документы чего-то давно уплывшего в прошлое, но вряд ли тут осталось хоть что-то тринадцатилетней давности, не считая фотографий. И он, укладывая папки назад, безнадежно вздыхает. Осознает, что план изначально был построен на шатком фундаменте – он, как сын владельца строительного бизнеса, отлично знает, что это самое страшное. Нет ничего разрушительнее, чем халтурный фундамент. С раздражением захлопывает дверцу. Что открывал сейф, что нет. Складывает руки на груди, задумчиво вперясь в никуда, и до боли закусывает нижнюю губу. Он может… Проверить кое-что еще. Вообще-то, он удивлен, что идея пришла только сейчас. Но даже если бы она соизволила явиться раньше, на ее принятие все равно ушло бы довольно много времени. Он зайдет в Замурованную комнату. В действительности, замурованной она не была. Даже не заперта на замок. Просто никто не заходил в нее уже очень-очень давно. Это старый кабинет мамы, в котором отец собрал все ее вещи и поклялся больше никогда не переступать его порог. А Чимин боялся это делать. Ее призрак все еще шествует за ним попятам, но, если он ступит на ее территорию, кажется, тот станет слишком реальным. Осязаемым. Ему и так от этого не избавиться, зачем привязывать его еще сильнее? Раньше не было необходимости. Не было и малейшего повода. Но не теперь. И не остается ни одного оправдания, чтобы списать на него позорное отступление. Поэтому, покидая кабинет, он сворачивает туда, где не был уже очень давно. Дверь перекрашена в цвет стен. Наверное, в смешной попытке сделать ее незаметнее, незначительнее. Словно силясь перекрыть пробивающую яркость всего, что за ней скрыто. Словно ее цвет вообще имеет какое-то значение. Все покрыто приличным слоем пыли, хотя, вероятно, Марта несколько раз убиралась здесь. Чимин заходит тихо, аккуратно, стараясь ступать так незаметно, словно его здесь нет вообще. Взгляд медленно скользит по давно забытым вещам, потерявшим свою хозяйку. По рабочему столу, на котором стоит огромный микроскоп, настольному макету атома магния с вращающимися, если привести орбитали в движение, электронами, рамке, фотографию в которой не удается разглядеть с такого расстояния, и по оставленным на столе когда-то давно папкам. Словно снова в том грозовом осеннем дне. Здесь определенно должно быть что-то. Он не знает, откуда в нем эта уверенность. Пусть будет шестым чувством. Он нервно вздыхает, решаясь, наконец, подойти к столу, и принимается за новые старые документы, датированные числами тринадцатилетней давности. Но на столе не было ничего особенно важного: что-то о новых, более экономных антибиотиках, документы для инспекции, которая так и не успела явиться, отчеты о проверке бракованной партии лекарств. Вряд ли ее застрелили конкуренты из-за нового удачного проекта. В таком случае, предприниматели устроили бы массовое вымирание. В ящиках тоже не оказывается ничего шибко важного, и он откладывает бумагу за бумагой, быстро теряя к ним интерес. Закончив со вторым ящиком, он разочарованно поднимает глаза – наплыв уверенности снова отступает, как отливная волна. Взгляд падает на выстроенные у стены коробки с ее вещами. Отец не смог их выбросить, но не смог и оставить. Наверное, так же он поступил со своими чувствами. Они застряли где-то посредине, в самом горле – ни туда, ни обратно. Не может жить с разлагающейся изнутри любовью, но не готов с ней распрощаться. Чимин иногда забывает, насколько это страшно. Но в моменты, когда вспоминает, ему становится стыдно за что-то. Возможно, за отношение к отцу. Или за сомнение в нем. Чуть правее от коробок стоит мольберт с «вымазанным» холстом, иначе и не скажешь. Когда-то отец с мамой спорили, видит ли она что-нибудь хоть немного дальше «своей дурацкой науки», и заключили пари. Она должна была нарисовать картину, которую он бы оценил. Делала это долго, старательно, даже увлеченно. Конечно, ничего не получилось, совсем. Он так хорошо помнит тот день, этот момент: она, перепачканная, словно девчонка из подмастерья художника, в краске, в испорченном переднике и со спутанным пучком темных волос, с зажатой в руке засохшей кисточкой, которую так и не выпустила из рук, и взгляд отца, который трудно передать словами – влюбленный, где-то глубоко всегда восхищенный и настолько теплый, что в холодный зимний день таял снег, словно на дворе март. Мамина мазня, конечно, красноречиво говорила о ее проигрыше, но отец признал свою неправоту. Чимина очень поразило это. Он долго не мог понять, почему отец поступил так. По факту, считай, соврал. Многим позже становилось понятно, что правда не всегда так уж важна. Возможно, она и сама прекрасно ее осознавала. Но им нравилось пребывать в своем иллюзорном и фантастическом, но таком настоящем мире. Чимин не верит, что с ним может случиться подобное, ведь оно настолько редкое, бесценное. То, чего не выроешь в недрах земли и не построишь из бетона, возвышающегося до небес. Не удивительно, но грустно, что подобное стало для людей просто красивой сказкой. Над коробками к стене прибита куча полок, заставленных книгами. Наверное, она прочла все здесь. Но он не смеет делать то же самое – от мысли, что этих же страниц касались ее пальцы, его собственные сводит спазмом. Стена с другой стороны увешана наградами и дипломами с конференций, где-то среди них висит грамота о безупречном окончании их университета. Когда-то у него будет подобная, но он не уверен, что будет такая же стена, на которую сможет ее повесить. Чимин собирается вернуться к документам. Не планирует сдаваться так просто. Вся ненависть, гнев и боль, клубящаяся бесформенным сгустком, должна вылиться на кого-то определенного, а не абстрактного. Он не просто хочет, он нуждается в знании. В одном имени – убийцы. Глаза цепляются за макет магния, за рамку. Он берет ее в руки, откладывая документы на стол, и протирает стекло от пыли. Невольно улыбается: на фотографии он в мамином офисе, вылитом из стекла, в которое он «любил» врезаться в детстве, еще совсем мелкий, пытающийся казаться серьезным, с сосредоточенностью и трепетом крутящий объектив большого навороченного микроскопа. Не удивительно, кажется, он выучил таблицу Менделеева раньше, чем алфавит. Но улыбка живо слезает с лица. Выцветает и выгорает, словно обожженная ультрафиолетом. Взгляд серьезнеет, впиваясь в каждую черту. Так вот откуда он его знает! В голове с готовностью проносятся недавние воспоминания с приема: пронизывающий, внимательный взгляд и грубый шрам на щеке, неуловимо знакомые черты. Они накладываются на идентичное лицо на фотографии. Только на изображении он заметно моложе, волосы чуть светлее и нет обезображивающего лицо шрама, зато есть не менее отвратительные очки с толстыми линзами и оправой. Андрес Романдо, если ему не изменяет память. Второй ассистент его матери, проходящий практику после университета. На фотографии он едва старше его самого сейчас, нет ничего удивительного в том, что он изменился за все это время, но… С каждой новой находкой вопросов становилось все больше. Впрочем, мама говорила, что это главный принцип открытий. И как зашуганный ботан с маниакальным пристрастием к своей работе – эта тяга маме в нем и нравилась – смог стать тем мрачным типом, подозрительно смахивающим на мафиози из итальянских фильмов? Но больше интересовало, почему Юнги был так насторожен и запретил с ними пересекаться? Конкуренты? Или нечто большее? Это от них он держит пистолет под столом? Чимин перерывает выдвижные ящики, пытаясь найти документы, связанные с Андресом, какие-то его отчеты. Это не может быть совпадением. Конечно, он не думает, что ассистент ее убил – хотя, черт побери, с чего он взял, что нет? – но он – единственное, за что можно зацепиться. В бумагах нет ни одного упоминания Андреса, никаких его отчетов, вообще ничего особенно важного. Он, вспоминая о документах, которые она бросилась везти в офис, смиряется с мыслью, что они сгорели вместе с ним. Неужели, все? Неужели все окончательно утеряно? Что-то важное все равно может быть спрятано здесь… Спрятано. Он с волнением замирает взглядом на ярко-голубом пластиковом ядре магния. Неожиданно пропечатавшееся в памяти воспоминание, стукнувшее по голове, выбросило из колеи. Конечно, он помнит это ограбление... Их дом грабили три раза. Первый был еще до его рождения, второй – при маме, а последний – уже после ее смерти. Однажды, вернувшись с очередного приема, они обнаружили, что что-то не так. Тогда еще не было столько охраны у дома, и без нее жизнь казалась спокойнее. Сейф отца грабители взломать не смогли, украли только мамины драгоценности, дорогие отцовские часы, яйцо Фаберже с благотворительного аукциона и несколько странных раритетов, привезенных из отпусков. Множество маминых дорогих украшений пропало, но до них ей не было дела, ее волновала лишь одна пара сережек. Тогда первым делом она кинулась проверить свой «тайник». Старые серьги, утонченная работа искусных мастеров века так восемнадцатого, с мутно-фиолетовыми драгоценными камнями, в которых, если приглядеться, можно было разглядеть целый калейдоскоп галактик. Не особо крупные деньги, спрятанные в книжках или ящиках с одеждой – нашли, а семейную реликвию, стоящую наверняка невероятную сумму – нет. Они были спрятаны на виду – в ядре атома на столе. Пусть его и не так просто открыть, да и кому в голову придет… Тогда мама рассказала ему историю сережек. Это была, действительно, семейная реликвия, передающаяся женщинам ее рода из поколения в поколение. Она была символом мира. Когда-то давным-давно их семья вела кровную вражду с другой. Множество людей умирали, жизни рушились на этой холодной войне. Но однажды, после долгих попыток, удалось-таки заключить перемирие, и его символом стали подаренные леди их рода серьги, а она была названа хранительницей мира и покоя – люди, страдающие от этой вражды, могли выдохнуть с облегчением и спать спокойно. Ядро магния – отличный тайник для секретов, которые нужно спрятать от чужих глаз. Руки потянулись к тонким кольцам орбиталей, а он упорно пытался вспомнить, как его открыть. Но припоминал лишь то, что необходимо строго определенное положение колец. Время тонуло за пределами кабинета. Оно словно не имело здесь власти, и он совсем потерял ему счет. Бесплодно крутил орбитали, а осознание всей глупости медленно оседало в голове чем-то прохладным и слизким. Эта догадка, как и все остальные, не имела под собой плотного фундамента, его удерживала лишь вера в то, что гораздо глупее было бы сдаться и не открыть, когда там будет что-то важное, сеющее хоть какую-нибудь ясность. Чимин даже забывает о том, что хотел поскорее убраться из дома, чтобы не столкнуться с отцом. Не потому, что ему стыдно за своим действия. Он боится, что злость на отца окажется сильнее него. Что он не сдержится, дамбу прорвет. Ему это не нужно. Несмотря на сомнения, мысль прекратить ни разу не возникает в голове. Кажется, он готов был сидеть здесь днями напролет. Потому что кровь все еще стоит перед глазами. Потому что пуля, проделавшая глубокое отверстие в ее голове, словно застряла и в его. И у него, черт побери, получается. Не могло не получиться! Что-то щелкает, и он снимает верхнюю половинку полого шара. С осторожностью и непонятным нервным предчувствием, нахмурено вперясь и не моргая. Сережек там, как и ожидалось, не оказывается. Зато оказывается свернутый в трубочку листок. Он с замешательством – не совсем то, чего он ожидал – берет его. Мысли, догадки, выводы и факты – все мешается в неясную кашу, не пробиваясь в голову с заднего плана. Когда он разворачивает записку, первое, что бросается в глаза: не латиница – хангыль. Мамин язык. Его язык. Корейский. Несмотря на то, что он никогда там не жил, он знал его даже лучше, чем родной испанский. У него были отличные учителя – две самые важные женщины в его жизни – мама и Марта. И ему ни на секунду не пришлось задуматься, чтобы перевести. Но ответов больше не стало, в отличие от вопросов, которые росли в геометрической прогрессии. «Если читаешь это, то ты превзошел ее ожидания».