Forever young

Капризное солнце решает-таки показаться из-за постепенно растворяющихся, тающих на голубом небе туч. Улицы привычно наполняются людьми, торопящимися по своим делам. Хоть Юнги и снял запрет на его выход из дома, в этом виделась огромная неохота, а еще он велел Диего и водителю докладывать обо всех его перемещениях. Это не могло не раздражать, но, в общем-то, было понятным: начало было положено, но муж все еще ему не доверял. И это было взаимным. Чимин мог бы ему рассказать. Поделиться с ним сокровенными и такими увечащими переживаниями. Разве не на то он и муж? Даже, наверное, хотел – по крайней мере, такая мысль закрадывалась. Ведь, когда он излил душу Лусии, пусть и незначительно, но полегчало. А Юнги еще и мог поспособствовать его дилетантскому расследованию. Но каждый раз он спотыкался обо что-то, что не в силах переступить. Они все еще стояли по разные стороны стены, сплошной и глухой, но призрачной и не уловимой взглядом. Он постоянно оказывался не готов. Еще не время и, может быть, никогда не будет. Сейчас, выходя из машины на вполне оживленной улице, Чимин чувствует, как клубится в нутре тоска. Они еще даже не попрощались, а он уже скучает. Хочется оттянуть этот момент как можно сильнее, поэтому он не торопится, с пристальностью, словно впервые видит, разглядывает привычную фиолетовую вывеску «Розитты», которая ночью сменяется на неоново-зеленую. Рядом постоянно ощущается присутствие охранников, держащихся чуть позади, навязанных ему Юнги. Тот ничего не хотел слышать в протест. Чимин и не спорил, он знает, что проиграл еще тогда, когда поставил свою подпись в углу листа. К слову, о листах. Он собирался спросить у Юнги про условия брачного договора, но пока временил с этим. Это было не так уж важно. А вот записка не выходила из головы ни на минуту. Кто ее написал и что он имел в виду? Что лежало там раньше и зачем он это забрал? Сомнений в том, что бумажка адресована ему, не возникало. Больше некому. Отец не знает корейский, а язык был выбран совсем не просто так. Этот человек явно понимал, что он ищет, и знал, где искать. Довольно странно, воры не оставляют записки. Из его знакомых, только Марта говорит на корейском. Мама именно из-за этого и взяла ее на работу. Горничная была тогда еще молодой переводчицей с нелегкой судьбой. В основном, клиенты Марты были предпринимателями и партнерами из разных стран. И вот однажды один из таких исключительно из невероятного глубочайшего заблуждения, что абсолютно все женщины любой профессии становятся для него многофункциональными, вел себя, мягко говоря, неподобающе. Марта, хоть мягкая, чувствительная и добрая женщина, но вовсе не из робкого десятка. Это и погубило не только ее карьеру, но и жизнь. Мама встретила ее совершенно случайно. Она прошла бы мимо, увлеченная спором со своей матерью, если бы принявшая ее за иностранку женщина не обратилась к ней на ее родном языке. Мама даже вспомнить потом не могла, что именно Марта у нее спросила, поразил очень сильно сам факт. Но предположение, что записку написала домработница – полная бессмыслица. Впрочем, вовсе и не обязательно знать корейский, чтобы оставить на нем послание, наверное. Чимин, наконец, заходит в бар, который в дневные часы был простеньким кафе. Зал прилично заполнен, пустующих столиков почти не оставалось. Но даже с относительной популярностью, он совсем не понимает, зачем отцу «Розитта». Он выискивает в помещении Лусию и обнаруживает ее сидящей за барной стойкой и треплющейся со своим сменщиком Пабло. Ее собственная последняя смена недавно закончилась, а уже через пару часов ждет самолет, уносящий по небу в неизведанные дали. Какая-то его часть отчаянно жалеет о том, что не может улететь с ней. И вполне приличная часть. Он неспешно подплывает к барной стойке, встречаемый ее радостным, но немного заебавшимся взглядом. На ее бодром лице контрастом выделялась странная бледность, помятость. Видимо, ей действительно несладко дома. Чимину даже не нужно предлагать ей пожить у него, она и так знает, что у нее всегда есть такая возможность. Но она, вероятно, нуждается в большем. – Налей нам что-то выпить, Пабло, – хлопая по барной стойке, просит девушка. У нее уже вся поклажа: небольшая черная сумка с вещами, стоящая у стойки на полу, и кожаный рюкзак, что свисает, тонкой лямкой пробегаясь по голому загорелому плечу. Чимин ловит пристальный взгляд бармена, прежде чем возразить: – Нет, я не буду пить. Лусия одаривает его неприкрыто-язвительным восхищением, вскидывая брови и переставая постукивать ногтями по выполированной поверхности. Он едва начал заставлять мужа верить в свою независимость от спиртного. И теперь он уже не знает, чего хочется больше: побесить его или не разочаровывать. – Тогда гранатовый сок, пожалуйста, – отходя от удивления, исправляется подруга. Пабло молчаливо кивает и отходит к холодильнику. – Все нормально, Чимин? – настороженно переспрашивает Лу. Он неопределенно пожимает плечами и выдает неубедительное, даже не стараясь: – Да. Ему все же не нравится, что она смотрит на него как на ходячую катастрофу. Он залезает на высокий стул рядом с подругой, попутно интересуясь: – Когда самолет? – Через полтора часа, – буднично, слегка неловко отзывается она. Они не умеют прощаться друг с другом. – Но еще до аэропорта доехать нужно. – Тех денег хватит? – «одолженные» из сейфа отца деньги он отдал Лусии – ей нужнее. – Ага, – кивает. Пабло ставит между ними два высоких стакана с темно-красным нектаром, жутко напоминающим ему вино. Он пытается абстрагироваться от этой мысли, потому что он не гребаный алкоголик. – Я буду звонить, – предупреждает он. – В любое время суток, – согласно кивает она. – Я буду ждать. Она потягивает сок через трубочку, замолкая, а он опускает глаза на сцепленные руки. Невыносимое давление в груди достигает апогея и, кажется, он все же готов начать отговаривать ее от этой затеи. Чтобы избежать этой глупости, он тоже начинает осушать стакан. – Когда ты вернешься? – настойчиво интересуется он. Спрашивая, Чимин смотрит ей в глаза, поэтому замечает, как вопрос сталкивает ее с мысли, а она сбивчиво смаргивает замешательство. Ему это не нравится. – Не знаю, – загадочно улыбаясь, непринужденно находится она. – Может через пару недель, а может к началу учебного года. Ты, кстати, не переведешься ведь? Нет, серьезно, ты сам затащил меня в этот рассадник высокомерных засранцев! И если ты думаешь, что на экономике их меньше, чем на твоей биохимии, то ты вряд ли вообще умеешь думать. – Нет, я не переведусь в другой универ, – усмехаясь ее возмущению, заверяет Пак. Его успокаивает ее вольный и непосредственный тон, легкие жесты, и мысль, что, когда она вернется, все непременно будет хорошо. С ней не могло быть иначе. Но кое-что все же вызывало негодование: – Ты оставляешь меня на целое лето? Это наше последнее лето, ты же помнишь. – О, Пак, ты от меня так просто не отделаешься, – довольно щурится Лу. Она соскальзывает с высокого стула, когда сока в стакане уже не остается, и тянет к нему свои руки. – Иди сюда. Он подается вперед и отвечает на объятия подруги. Жар ее тела не может заглушить даже дующий над головой кондиционер. Он не знает, сколько времени так проходит и сколькие посетители начинают на них косится, но ему все равно. Чимин не хочет ее отпускать, и Лу, он уверен, тоже. Ее руки окутывают его сестринской заботой, которой у него никогда не было. Ладно, целое лето – это чертовски много, и он заставит ее вернуться многим раньше. Она утыкается носом в его плечо, прежде чем отстраниться и спросить о какой-то очередной мелочи. Слишком долго думает для чего-то столь незначительного. – Как поживает твой муж? – буднично интересуется подруга. – Прекрасно поживает, как еще может поживать молодая копия моего отца, – пожимает плечами он. Лусия многозначительно ухмыляется. – Если он – молодой Пак Шинен, то ты вполне можешь быть его Пак Мионг, – подмечает она. Из ее уст упоминание о матери даже не так сильно цепляет. А может, потому что в последнее время он уже привык к ее постоянному присутствию в мыслях. – Нет, – практически непоколебимым и твердым тоном отвечает он. – Между нами почти ничего не было. Чимин хочет, но не может вычеркнуть те поцелуи, от которых до сих пор подгибались бы колени, если бы он не сидел. Как же бесит. Он говорил, что домашний арест – высшая демонстрация его власти над ним? О, он берет слова назад. В сравнение не идет с тем, что он делает с ним теперь. – Почти? – Лу предсказуемо скептично изгибает бровь. Да, да, да, блять. Почти не считается! – Это и не важно, – отмахивается она, продолжая лукаво улыбаться. – Важно лишь, хочешь ли ты, чтобы было. Ха-ха, хочет ли он Мин Юнги? Что за вопрос. – Нет, конечно! – категорично отрезает он, и все же добавляет: – Наверное… Эта неуверенность, иступляющая неопределенность просто убивают. Доводит мозги до кипения. Вспарывающий все потайные ходы его мыслей взгляд лучшей подруги заставляет напрячься. – Да расслабься, Чимин, – успокаивающе понижает голос Лусия, пожимая плечами: – Это же я. Это же она... Он знает, что может рассказать ей о чем угодно. Но в чем-то не готов признаться даже себе. – Ладно, а что тогда тот симпатичный друг, о котором ты рассказывал? – она слегка склоняет голову на другой бок. – Томми? А что он? Он умотал куда-то, бросив на прощание что-то вроде «мы вам перезвоним». К чему вообще этот расспрос? Ты мою личную жизнь собралась устраивать? – Ну не могу же я уехать с незавершенными делами. Так этот Томми тебе нравится? Чимин смеется. – Помнишь Джима Самерсо, который нравился тебе в десятом классе? Вот. Только Томас еще и красивый обаятельный мужчина. Лусия пихает его в плечо, обиженно возражая: – Эй, Джим тоже был ничего такой! А этот Томми точно не натурал? Жаль. Почему все парни, которые могут мне понравиться, либо заняты, либо геи, либо занятые геи? Чимин злорадно усмехается. Вообще-то, это он должен жаловаться, потому что из тех нещадно малых процентов парней, что не являются натуралами, ему попадаются только такие мудаки, как Даниэль или Юнги. Томми оказался приятным исключением. Но с ума сводит почему-то именно мысль о поцелуях мужа. Чимин ставит мысленную заметку поцеловаться с Томасом, чтобы убедиться, что все это пустое и надуманное. Лусия опускает взгляд на наручные часы и тяжело вздыхает: – Мне пора, я не хочу опоздать. Она снова тянется, чтобы крепко обнять его. Он наполняет легкие ее летними цветочными духами напоследок. Лусия отстраняется, нагибаясь за сумкой, а он оглядывает ее оценивающим взглядом и предлагает: – Помочь с вещами? Она бросает надменный взгляд через плечо, которое накренилось от тяжести сумки, вдавливающейся в него широкой полоской лямки, и строит сильную и независимую: – Сама справлюсь. Пока, Чимин-а. Идя к выходу, она оборачивается несколько раз – не может иначе. А Чимин провожает ее глазами к самой двери, что звенит раздражающими колокольчиками, оповещающими о посетителях. Ему нужно научиться отпускать. Он замечает, как Лу почти сталкивается с вошедшими в бар угрюмыми типами, отступая с их дороги, а сумка едва не тянет ее за собой на пол. Успевает пожалеть, что все же не настоял на своем. Успевает заметить, что их мрачные скользящие по залу взгляды бегло, совсем незаметно концентрируются на нем. Паранойя, конечно. Еще успевает заметить, как один из них разбивает не такой и хлипкий стул о голову одного из его охранников. Дальше – не замечает ничего. Он не сможет вспомнить, что произошло, потому что не успевает понять. В один миг мир выворачивается наизнанку в самом прямом из смыслов. По щелчку меняются декорации. Из ровной тихой глади разбивается в ураган осколков смазанных и спутанных цветов. Это похоже на взрыв. БУМ! – и все в огне. Из мирного кафе все вокруг преображается в что-то совсем неясное: многие люди метаются в суматошной панике, пытаясь сбежать отсюда как можно скорее, но многие никуда и не торопятся. Чимин замирает в ступоре, который замораживает все тело в глыбу льда. Звучит сопровождающийся звоном стекла первый выстрел – он поспешно пятился бы до самого черного выхода, если бы в полушаге спина не уперлась в барную стойку. Слишком много оружия начинает куда-то целиться, и от этого рассеянно и испуганно разбегаются глаза. Он совсем не понимает, что, черт побери, происходит. Но как никогда доселе и как, наверное, никогда не сможет после, отчаянно желает оказаться в своем дурацком доме, снедаемый четырьмя стенами и глупым арестом. Первый выстрел служит сигналом к началу, заставляя его нервно дернуться, и за ним из разных частей зала доносятся ответы. Медленно, но уверенно, «Розитта» калечится до неузнаваемости. Но он не успевает заметить и этого. Он, кажется, вовсе выпадает из окружающей реальности. Все, что осознает – липкий, первобытный и осязаемо-холодный страх смерти. Который сжимает в своей руке желудок, впивается когтями в безвольные плечи, вонзаясь сквозь плоть в сами кости. Заставляет перестать ощущать собственное тело. Если его пристрелят, кажется, он сможет заметить не сразу. Он никогда не думал, что способен так бояться за свою жизнь. Ощущая въедающийся в кожу, гнилой запах дыхания смерти в затылок, прелый привкус истекающего времени. Его острым лезвием пырнула мысль: она чувствовала то же самое, прежде чем ее застрелили, как животное на забое? Забавно. Страх смерти был столь силен, что он даже не мог попытаться ее избежать. Просто стоял, как напуганная и безвольная фарфоровая кукла на полке, которую грозятся разбить. Но куклы не могут почувствовать страх. Хотел бы он так же. Не знает и никогда уже не узнает, что было бы, не утащи его чьи-то сильные и грубые руки за барную стойку, не позволяя попасть под перекрестный огонь, который выжигал все на своем пути. Не разбирая, кто прав, кто виноват. Всепоглощающий и не прощающий ничего. Растерянный, абсолютно неосознанный взгляд улавливает напряженное лицо Пабло. Он соображает совсем медленно. Видит свое тело как будто со стороны, где-то в замедленном и очень туманном сне. Голова беспощадно кружится, словно его только что сбросило с безумной карусели. Чувствует, как в легкие забирается свежий воздух, пропахший пылью дорог, когда бармен выталкивает его из дверей запасного выхода. Все, что помнит: как пуля пролетела очень близко. Кажется, действительно достигла цели. Он не может сказать, куда она попала. Все тело как одна сплошная, истекающая кровью рана. Пабло утягивает куда-то за собой, заставляет бежать. Чимин с огромным трудом переставляет ноги, путаясь в собственных шагах и через раз спотыкаясь. Все еще не может разобрать дороги. Не понимает, какого черта происходит. Куда он бежит и от чего убегает. Они быстро сворачивают, мелькая в переулках малознакомых улиц, удаляясь от «Розитты». Он не знает этих мест, потому что обычно добирался до нее на машине по трассе. Легкие горят, дымятся, сочась чем-то едким и удушающе горьким. Он отчаянно и судорожно глотает воздух, который словно просачивается сквозь пальцы, не позволяет вздохнуть. Как будто он тонет. Сдается, останавливаясь, не выдерживая сумасшедшего темпа беготни. Удивительно, но он и впрямь цел – ни одна шальная пуля не достала его. Упирается руками в колени, шумно пытаясь отдышаться. Только сейчас понимает, как сильно трусятся колени, заходятся в треморе пальцы. Не отпускающий страх до тошноты продолжает сжимать желудок. А вот мозги начинают наверстывать упущенное, заработав с удвоенной скоростью. Он выпрямляется – или пытается, – а ватное тело слушается неохотно. Прошибает Пабло изучающе-настороженным взглядом. Пазлы быстро складываются в единую картину. Оборачивается назад, на пустынный переулок. Тревожно вглядывается в него, пытаясь разглядеть любой намек на опасность или погоню. Чимин с озадаченностью отмечает зажатый в крепкой смуглой руке пистолет. Но никакого страха не возникает, и он лаконично с раздражением и разочарованием, разбавленным пренебрежением, спрашивает: – Как давно? Нарастающая злость в добавок к только что пережитому внутреннему урагану страха была убийственной смесью, и он очень рад, что не позавтракал сегодня утром. Пабло недоуменно вскидывает брови, а его напряженная хватка на оружии не ослабевает ни на секунду. – Как давно отец приставил ко мне своих недошпионов-недоохранников? Какого черта?! Ты ведь на него работаешь, верно? «Розитта» ему принадлежит. Иначе ты бы и не стал спасать мою шкуру. Бармен расправляет плечи, переставляя ноги, и то и дело поглядывает за его спину на дорогу, по которой они проносились совсем недавно. Его взгляд крепчает, успокаивается, словно у вора, которого уже уличили в краже, и ему больше нет смысла что-либо скрывать. – Ты думал, что если откажешься от охраны… – он безнадежно качает головой. – Ты же знаешь, что твой отец не принимает отказов. Чимин пожирает его непонимающим, непринимающим взглядом. Он бы мог заметить раньше: например, как Пабло контролировал дозу выпитого им алкоголя, но… Что еще было столь же фальшивым? Отец окружил его картонным миром, посадил его в своем кукольном домике, выставил идиотом. Какие еще случайные прохожие были не просто незнакомцами? Его мир соткан изо лжи. Все вокруг ею пронизано. Ею залит фундамент, она склеивает кирпичи несущих стен, покрывая все красивым слоем желанной иллюзии. Как же он заморочился-то! Чтобы он, капризный Пак Чимин, смог чувствовать себя нормальным, таким же подростком, как и все остальные, построил для него пусть и не настоящий, но целый мир. И ради чего вообще? – Ты прав во всем, кроме одного… – продолжает Пабло. Он сгибает в локте правую руку, крепче сжимая пистолет. Чимин как ошпаренный отшатывается от направленного в него дула, а когда хватка угрожающе крепчает еще сильнее, вскидывает руки. – Спас я тебя не совсем поэтому. Чимин недоуменно хмурится, пытаясь понять, что он упустил, что ускользает в тени, в слепой зоне его обзора. В судорожных, нервных размышлениях ставший уже привычным страх прицела притупляется. – За таких шишек, как ты, много платят, – заявляет он. Безразлично пожимает плечами: – Ничего личного. Чимин разочарованно закатывает глаза, опуская руки. Волна опаски отхлынула так же резко, как окатила его с ног до головы, оставляя лишь нервное подрагивание на кончиках пальцев. Как все оказалось примитивно. И не слишком удивительно. Но, должно признать, это непривычно. За всю его жизнь, как ни странно, ради выкупа, да и чего бы то ни было еще, не похищали ни разу. Пусть напряжение все равно оставалось, боязни не было никакой, по той простой причине, что за поврежденный товар заплатят меньше. – Твой муженек отвалит за тебя кругленькую сумму, – словно соглашаясь со своими мыслями, заявляет Пабло. Несмотря на то, что направленный в него курок нервирует, Чимин не сдерживает ироничного смешка. – Кто, Юнги? – он развеселенно фыркает. И уверенно заявляет: – Он не станет за меня платить. Он и так его ходячая проблема. Кто станет выкупать себе проблемы? – Будет, – не менее уверенно отзывается бармен. – А если твоя семья откажется платить, есть люди, которые с удовольствием это сделают. Чимин вопросительно вскидывает брови. Да кому он сдался? – Будем надеяться, твоя семья дорожит тобой, – о, Чимин не возлагал бы на это великих надежд. – Потому что есть в этом мире люди пострашнее твоего отца. Чимин скептично складывает руки на груди. Глаза на мгновение соскальзывают с бармена, возвращаясь в «Розитту». Снова просматривая ту мимолетную, неуловимую секунду, положившую начало хаосу. Разлетевшийся вдребезги стул. Выстрел. Кто стрелял? Глаза нервно бегают между двумя точками, словно мельтешат с одного на другой конец книжных полей. Кто, черт побери, выстрелил первым? И зачем? – Кто это был? И какого черта в кафе столько оружия? – с натянутой требовательностью осведомляется он, словно, блять, не стоит под прямым лучом его прицела. Саркастично продолжает: – Это же повсеместное явление, да? В каждом кафе подобное встречаю. Знаешь что, сервис у вас так себе. Зато атмосфера боевика на все сто. Это не совпадение. То, что сейчас произошло и то, что «Розиттой» владеет отец. – Я же говорил, что есть люди пострашнее твоего отца, – с раздражением напоминает Пабло. Его взгляд суровеет. – Для заложника ты слишком много болтаешь. Чимин передергивает плечами. – Прости, а что мне, от страха дрожать? – вопреки бьющейся наперебой сердцу внутренней дрожи, интересуется Пак. – Сколько ты работаешь у отца? Всего ничего? А знаешь обо мне больше большинства моих многолетних знакомых. Глаза Пабло едва заметно сужаются, зрачки в них темнеют, а рука с зажатым пистолетом направляется сильнее вперед, следуя за сделанным к нему мелким шагом. – Ага, а вот ты обо мне – ни черта. Чимин расслабленно жмет плечами. Что правда, то правда. – Но ведь никогда не поздно, верно? Пабло делает несколько резких шагов к нему, а Чимин на столько же пятится назад, выдавая свою нервную напряженность. – Никаких резких движений, – строго отрезает бармен. – Ты идешь со мной и не рыпаешься. И тогда я вполне могу вернуть тебя в целости и сохранности. Он заставляет Чимина идти впереди. И ощущение мозолящего спину прицела начинает давить сильнее. Перед взглядом, как белесые блики от ослепительно-яркого света, то и дело мелькает изображение, запечатленное на фотографии, сложенной пополам в заднем кармане. К горлу начинает подступать пока слабое и блеклое, но невероятно удушающее ощущение паники. Он начинает видеть себя самого с простреленной головой. Вполне себе расклад. Вероятно, этим и должна была закончиться перестрелка в баре. – Зачем приходили эти люди? – спокойнее и тише спрашивает Чимин, не совсем уверенный, что Пабло вообще его услышал. За кем – было бы правильнее. Но он не уточняет, бармен и так понимает. – Умеешь водить? – серьезно любопытствует Пабло, очень явно и показательно игнорируя вопрос. Отсутствие отклика заставляет насторожиться. Понять. Но вынуждает усилиться потребность по-настоящему увериться в своей догадке, которая весь их разговор чем-то немым висела между слов. Хотя нет, он, кажется, уже произносил это. Такое увилистое, но простое и понятное. Застрявшее где-то на задворках сознания. – Нет, – отзывается Чимин. – Я думал, это очевидно, что «такие шишки, как я», пользуются услугами водителя. – А я думал, ты пользуешься ими, потому что постоянно доходишь до состояния нестояния. Чимин усмехается. Подкол засчитан. Проходя через несколько тесных кварталов, которые отец классифицировал бы лаконично и просто «под снос», они подходят к неслабо поношенной, старой машине тепло-желтого цвета, сливающейся с лимонной потрескавшейся покраской дома, рядом с которой она припаркована. Пабло жестом велел ему сесть на пассажирское сидение, стоящее почти впритык к стене – ему едва удалось открыть дверь. Тревога от перспективы ехать с незнакомым в этом плане человеком непривычно молчала. Но она все же возрастала, когда он заметил, что вместо ключа зажигания, ловкие руки бармена скрещивают оголенные концы проводов. Делают это так, словно уже не первую сотню раз. Сливающаяся окраска машины и дома перестала быть просто чудесным совпадением. Он ее угнал? Теперь Чимин понимает, что не знает Пабло даже больше, чем считал прежде. Еще Пака напрягает то, что он ведет одной – левой! – рукой, а второй все еще сжимает пистолет. Делает это, мягко говоря, неплохо. Но все еще слишком неубедительно для внутреннего параноика. – Мой отец мало тебе платил? – интересуется он, перебивая звериный рев старого мотора, который успокаивался, притихал по мере езды. – Недостаточно, – раздраженно цедит Пабло, словно каждое слово, адресованное ему, жжется. – Недостаточно? – удивленно переспрашивает Чимин. Ни один его работник не мог пожаловаться на зарплату, потому что, вопреки трепетной любви к деньгам или, скорее, к их заработку, отец никогда не был жадным. Он любил получать, но никогда особенно их не держал. Разве что его раздражало пускание их по ветру. Наверное, в этом и был секрет его успеха. – Чтобы заплатить мой долг – недостаточно, – подтверждает он. – Долг? – переспрашивает Чимин. – Ну что же, – фыркает он с вязкой злобой. Пак не понимает, на что именно он злится. – Ты же хотел узнать. Да. Долг. И если я его не выплачу, они заберут мою сестру, – он холодно, почти нервно усмехается. – Тебе не понять этого. Ты чертов богач, Чимин. Тебе никогда не понять, каково ощущать отчаяние от отсутствия блядских бумажек. Так вот на что он злится. Но это не справедливо. Чимин ведь не виноват, что кто-то имеет все, а кто-то – ничего. Не он пишет правила. – Ты подвернулся мне очень вовремя. И все это… Не помню, когда мне везло так в последний раз. Я честно работал на твоего отца. Но я же уже говорил… – Есть люди пострашнее его, – заканчивает за него фразу, которую успел услышать уже слишком много раз. Она кажется до смешного абсурдной. – И кто же это? Пабло упрямо молчит. Это начинает кипятить нетерпеливое раздражение. Вообще-то, он уже видел подобное. Трудно было понять, и не менее трудно принять, ведь отец правил тем миром, в котором он жил. Но фотография навязчиво подтверждала слова бармена. Нашлись те, кто отобрал у отца маму. Возможно, найдутся те, кто отберет и его. Стоящее в салоне напряжение, почти ощутимое электрическим разрядом, разрывается знакомым рингтоном. Наваливая на него еще большие валуны озадаченности. Дай Бог, Лусии хватило ума свалить, услышав выстрелы. Он не мог судорожно вспомнить, видел ли, как за ней закрылась дверь «Розитты». Он тянется к телефону во внутреннем кармане легкой джинсовой куртки, даже несмотря на напрягшуюся кисть, сильнее сжимающуюся на пистолете. Затем демонстрирует бармену, очень опасно отвлекающемуся от дороги, экран и констатирует: – Это Лусия. Она слышала выстрелы и волнуется. – Включишь громкую связь. Одно подозрительное слово – и я прострелю тебе руку, – серьезно предупреждает Пабло. Как на взгляд Чимина, не достаточно угрожающе. Но так, словно для него это столь же повседневно, как завести машину с помощью проводов. Пак принимает его слова со всей встречной серьезностью, и отвечая, включает громкую связь, как и было велено. – Ты в порядке? – нетерпеливо и взволновано слетает с губ вопрос, кажется, даже прежде, чем он успевает принять вызов. – Хотела спросить то же самое, – шумно выдыхая в трубку, говорит девушка. – Что это вообще было? – Ты разве не слышала? Перестрелка, Лу. – Спасибо, Капитан Очевидность, – ехидно отзывается та с явным облегчением от будничности его голоса. – Ты ведь выбрался оттуда? Чимин? – Да, – поспешно отзывается он. Смаргивает с ресниц пристальный взгляд Пабло, то и дело пронзающий его, а не дорогу, отводя от бармена глаза. – Да, я еду домой. – А я в аэропорт, – отзывается подруга. – Удачи, Лу. Надеюсь, тебя не обворуют в первый же день. – С моим-то везением – еще до посадки, – усмехается она в ответ. – Напишу тебе, как долечу. Если телефон все еще будет при мне. – Пока, – непринужденно произносит он и сбрасывает, облегченно выдыхая. Хоть что-то прошло как надо. Пабло сворачивает с дороги в очередные дебри полуразваленных районов. На этот раз еще более запущенные, чем прошлые. Уже не было ярких, пытающихся привнести хоть какой-то более-менее жизнерадостный вид поселку, простодушных красок. Облезлые стены, не внушающие впечатления надежности, и развевающееся ветром ощущение обманчивой пустынности. Чимин почему-то уверен, что отец уже имеет планы на их снос. Бармен глушит мотор в широком тупиковом переулке, и больше ничто не отвлекает его внимание от Чимина. Пак выглядывает в окно, отмечая, что улицы не просто были пустынными – сам район словно был вымершим. Будто дорога была отравлена, и люди боялись по ней ходить, прячась за хлипкими прогнившими дверями своих тесных коморок. Пабло поворачивается корпусом к нему и, дергая дулом вверх, приказывает: – Звони. Чимин понимает, отлично понимает, что Юнги снова не ответит. Вообще, это походит на очень злостную насмешку. Но он звонит, пусть Пабло сам убедится в том, что он никому нахрен не сдался. Что он не стоит даже того, чтобы потратить несколько секунд и взять чертову трубку! И совсем выбивается из колеи, когда слышит почти не искаженный связью, раздраженный голос: – Надеюсь, у тебя есть достаточно веская причина, чтобы отвлекать меня от работы. Чимин почему-то ощущает странное облегчение. Какую-то дурацкую радость от не менее раздражающего, чем раздраженного, голоса. Замешательство все еще не дает принять это за правду. Да он… он даже восхищен. Он забывает, что вызов был поставлен на громкую связь и это же услышал Пабло. Ему, в общем-то, все равно: бармен и так знал все позорные подробности его личной жизни, а эту нельзя было даже назвать одной из них. Пусть любуется. – Похищение – достаточно веская причина? – холодно осведомляется Пабло. Ненадолго повисает тишина – Юнги осмысливает сказанное. – С кем имею честь говорить? – флегматично и деловито интересуется Мин. Словно для него это все какая-то гребаная шутка, в которую он не верит! – С людьми, которым нужен миллион евро, – твердо отзывается он. – Если хочешь снова увидеть своего мужа. Для человека, допускающего множество примитивных ошибок – Чимину кажется, что даже он смог бы похитить человека умелее – что выдает его неопытность, Пабло обходится необычайно профессионально. Хотя тактика не самая лучшая. Вряд ли Юнги горит желанием снова его увидеть, – думается ему.

***

Он вытянул Чимина из старого желтого автомобиля, затхлого изнутри, на свежий воздух. Это была самая окраина города, а позади давно заброшенное здание, охраняющее границу, и уходящий под землю, заваленный мусором переход. Дуло пистолета упирается ему в висок, а крепкая хватка не дает отступить ни на шаг, прижимая его к Пабло. Он не думает, что бармен и впрямь нажмет на спусковой крючок, но никто не застрахован от случайности. И тот заметно нервничает – он делает подобное впервые – и его палец вполне может надавить на него посильнее, выпуская его мозги из тесной черепной коробки. Чтобы воплотить яркие, выворачивающие его наизнанку картины в жизнь. Они идут нога в ногу, а дыхание постоянно сбивается, стоит шагнуть в разнобой. Взгляд врезается в стоящего поодаль Мина в своей завсегдатой белоснежной рубашке, ярко красном галстуке и коконе из нерушимого, крепкого, как титан, спокойствия. От этой невозмутимости у Чимина невольно перехватывает дыхание – он не уверен, что ему будет какое-то дело, если Пабло все же продырявит его висок. Тот велел ему приезжать одному, но за спиной Юнги стоит его черный джип, и в тонированных черных стеклах нельзя уловить ничей силуэт, даже если он там есть. Мин делает несколько пренебрежительных шагов вперед, демонстрируя, что угрозы Пабло его ничуть не пугают, и Чимин не понимает, зачем – его вид и так кричит об этом. Но будь ему и впрямь все равно, стал бы он тратить столько своего драгоценного времени и ехать сюда лично? Сумка с деньгами уже стоит между ними, и Чимин полагает, на его плечи возлагается миссия передать ее своему похитителю. У него нет стокгольмского синдрома, но он все же не считает Пабло злодеем – он хороший парень, которого просто вынудили делать плохие вещи. Но он не успевает отступить от него ни на шаг. Он снова слышит выстрел. Такой пронзительный. Как будто звучащий прямо у него в голове. Хотя, почему как будто… В ту же секунду хватка исчезает. Он растерянно оборачивается, замечая выпавший из его рук пистолет, и сжимающего свою же руку Пабло. Из неоткуда появляются люди и заламывают ему руки, опуская на колени. Чимин лишь удивленно на все это таращится. Его резко и бесцеремонно разворачивают. Руки Юнги грубо сжимаются на его плечах, а глаза настороженно пробегаются с ног до головы на предмет повреждений. Чимин не с первого раза, но сбрасывает с себя его ладони, тревожно оборачиваясь на раненного Пабло. Он видит отразившуюся на его лице боль в нахмуренных бровях, сморщенном лбе и крепко сцепленных зубах. Но ярче всего – в глазах, наполненных поражением и отчаянием. Чимин чувствует себя ублюдком, а Юнги в его глазах выглядит монстром. Хотя он вроде бы жертва, а Мин – его спаситель. Пак понимает, что его муж не благотворительный фонд. И он совсем не виноват, что Пабло влез в долги. У всех свои проблемы, а решать их за чужой счет – по меньшей мере, низко и подло. Но ему его жаль, насколько бы омерзительной ни была жалость. Он не может платить по чужим долгам, потому что и за свои заплатить не способен. Но что-то все же в его силах. Он может не позволить его жизни, не совсем невинной, но все же не заслуживающей такой расплаты, разрушится прямо здесь и сейчас. – Отпустите! Отпустите его! – велит телохранителям мужа Чимин, словно вообще может кем-то здесь повелевать. Он оборачивается на Юнги, заламывая брови в перетекшем от Пабло к нему отчаянии, что топило внутренности в чем-то горящем. – Юнги, скажи, чтобы они его отпустили! – ни то просит, ни то приказывает. Тот не торопится послушать. – Юнги! Он обходит, словно вообще не замечая его существования, и обращается к недоделанному похитителю: – Кто тебя послал? Пабло не выдавливает ни звука, но Чимин отвечает за него: – Никто его не посылал! Юнги поворачивает к нему голову, вываливая весь гнев, накопившийся во взгляде, впиваясь глазами, и цедит: – Ты с ним за одно? – пропитанный чистейшим презрением и злостью голос, одним тоном пытаясь стереть его в порошок. – Нет, – недоуменно отзывается Чимин. Его неприятно удивляет тот факт, что «его муж» такого о нем мнения, хотя он, вероятно, заслужил это недоверие. – Но я его знаю и… Еще он спас мне жизнь. В «Розитте» была перестрелка. Юнги, ему просто нужны были деньги. – Всем в этом мире нужны деньги, – презрительно фыркает Мин. – Просто отпусти его, – на несколько тонов ниже выдыхает Пак, сжимая дрожащими пальцами его запястье. Словно в смехотворной попытке успокоить. Но Юнги и так спокоен, отчего не менее зол, и Чимин не знает, что с этим делать. Он просто сильнее и сильнее сжимает его запястье, будто пытается успокоиться сам. Как тогда, на приеме. – Просто отпусти его, и он больше никогда не появится в нашей жизни. Не так ли, Пабло? – почти не дрожащим, как мокрый опавший осенний лист, голосом произносит он. Юнги делает несколько шагов к уже бывшему бармену, а запястье с легкостью выскальзывает из его рук. Чимин отстранённо наблюдает за тем, как Мин дергает того за подбородок, заставляя посмотреть на себя и грубо сжимая его челюсть в своей руке. Пабло тяжело дышит через нос и поднимает острый злобный взгляд наверх. – Если ты когда-нибудь попадешься мне на глаза. Если хоть когда-нибудь я услышу твое имя снова, – размеренно, тем самым тоном, вселяющим в Чимина жуткое ощущение страха, очень схожего с тем, который пронизывает от направленного ему в лоб прицела, готового спустить свою пулю.