Forever young

Джип тихо мчится по дороге, шипя попадающимся под массивные колеса гравием. Контрастирующе тихо в сравнении с ревом старого двигателя побитой угнанной тачки Пабло. Тишина стоит вакуумная, колючая и бесконечно холодная. Пробирается в легкие едким воздухом, сливаясь с кровью, с ней пробирается в каждую клеточку мозга и прожигает их. Невыносимая. Юнги сидит рядом с ним на заднем сидении, но у Чимина не хватает духу повернуть голову и посмотреть на него. Не хватает духу даже на то, чтобы подумать об этом. Но пока он с ним собирается, в голове мчатся скоростным поездом другие мысли. Весь сегодняшний день с трудом складывается воедино. После расставания с Даниэлем одни сутки стали тянуться целым годом, словно вместе с ним он и потерял свою нормальную жизнь. Нормальную. Ага, ту самую, которую построил отец. Так, как он умеет – качественно, но на лжи. Все оказалось сложнее, чем он думал изначально. Он не доверяет Юнги, а Юнги не доверяет ему. И все, что их двоих связывает – желание, вспыхивающее неожиданно и непрошено, но непреодолимо сильно, как взрыв посредством слабенькой искры где-то в центре забитой газом камеры. Их личной. И желание одно на двоих. И раздражение, злоба общая. И даже осознание того, что ничего хорошего из этого не выйдет. Чимин все еще не верит в любовь, вспыхивающую после свадьбы – потому что это удел сказок. Юнги не поверит никогда. Но он почему-то думает об этом сейчас. И эти мысли сжигают. Не огнем, а чем-то раскаленнее. Рядом с Мином о другом думать не получается. Не получается вспомнить о том, что только что его муж посредством своих людей прострелил парню плечо. Пусть и спасая его. Не получается вспомнить о гребаной перестрелке, разом порождающей столько вопросов к уже существующим. Не получается вспомнить о злости, которая пронизывает каждый нерв, напрягает каждую мышцу, стоит ему только вспомнить об отце. Отец. Если он спросит его об этом, спросит о Пабло и баре, спросит о матери и о лжи. Он знает, что услышит в ответ: «я защищал тебя». Но, если бы не ты, нужно было бы защищать? – до жжения под самой кромкой черепа хочется ответить этим вопросом. Но говорить с ним – нет. Совершенно никакого желания. Отец под видом защитника пытается разгрести последствия, которые заработал вместе со своими деньгами сам, а он станет козлом отпущения? Чудесный план! Не носи он его фамилию, ему не понадобилась бы ни чертова охрана, ни гребаные деньги за выкуп. Его попросту не для чего было бы похищать. Как аукнется, так, блять, и откликнется. Он виноват во всем, и потом не понимает, на что Чимин злится. Как же это бесит! Словно от любых чувств можно откупиться деньгами. Сейчас раздражает абсолютно все – лишний вдох, блик света встречных фар, злостно стучащее по хрупким ребрам сердце. – Ты не договорил, – напоминает резко Чимин и той нерешительности, что терзала его несколько мгновений назад – как ни бывало. Он поворачивает к нему голову, глядя со всей строгостью, требовательностью и серьезностью, на которую вообще способен. Но все равно на много очков проигрывает его хладнокровию. – Ты так и не договорил, что будет, если он снова попадется тебе на пути. – Тем не менее, он меня понял, – пожимает плечами Мин. – А я нет, – настаивает Чимин. – Что ты сделаешь? Убьешь его? Чимин сухо усмехается, хотя внутри клокочет полноценный истерический смех. Конечно же, он не отвечает. Почему никто просто не может ответить на его чертовы простые вопросы! Он же не требует ничего сверхъестественного. – В «Розитте» была перестрелка, – продолжает Чимин, так как его муж не считает нужным ему отвечать. – Я знаю. Твоя охрана доложила мне. Один из них сейчас в больнице, – отзывается Мин. Чимина на секунду колит вина. Человек пострадал из-за него. Чем тогда он лучше отца, из-за которого страдают окружающие его люди? Не считая того, что родителей не выбирают, а работодателей – вполне. – Я и не сомневался, что ты обо всем уже знаешь, – фыркает Пак. – И ты знаешь, кто нападавшие. Я уже и не говорю об остальных сидящих в кафе, у кого по счастливой случайности тоже был с собой пистолет. Кто они и зачем они пришли? За мной, не так ли? Юнги поворачивается к нему в вполоборота, вальяжно закидывая локоть на спинку сидения. Натянуто вздыхает. – Как ты мог заметить, в зале было много… своеобразных посетителей. И каждый из них имеет своих врагов. Они могли прийти за кем угодно из них. Спешу тебя разочаровать, мир не крутится вокруг тебя. А вот насчет проблем – я бы поспорил. Теперь ты понимаешь, зачем тебе охрана? – Что-то твоя охрана не сильно мне помогла, – язвит он в ответ. – И в этом тоже лишь твоя вина, – кивает Юнги. Его поверхностная, но такая плотная спокойность вымораживает. Но сквозь нее все же просачиваются раздраженные нотки. – Ты ведь их не подпускаешь к себе. Надеюсь, впредь ты будешь благоразумнее. Бесит этот странно-натянутый тон и полупустые слова. Как хочется расколупать его маску, чтобы забраться внутрь. Под кожу, раствориться в крови – и глубже. – Потому что ты мне должен вообще-то, – он больше не скрывает яда и раздражения за деловым спокойным голосом. Это кажется более приземленным и поумеривает. Чимин возмущенно вскидывает брови в немом вопросе, интересуясь, когда это он успел влезть в долги. Теряется, когда тонкие и бледные, но внушительно сильные пальцы хватают его за шиворот, притягивая ближе к мужу. Только сейчас он начинает ощущать слабый запах никотина, веющий от Мина. Но он ведь не курит! Чимин нерешительно, немного напугано хватается за его запястья, но погоды это не делает совсем. – За то, что заставил волноваться за свою неудачливую задницу, Пак, блять, Чимин. Эти слова он выдыхает тихо. Чимин бы подумал, что ему показалось, послышалось, примерещилось, как красивый далекий мираж в пустыне. Если бы он не почувствовал их чужим дыханием на своих губах. Он проваливается в холодную прорубь где-то глубоко в своей голове и благополучно в ней тонет, пока язык забирается в рот к его, на минуточку, натуральному мужу. Они как будто летят на тележке из супермаркета по крутому склону с кучей кочек. Очень страшно, но до головокружительного охренительно. Почему любой их разговор теперь заканчивается этим? Чимин, конечно, ни в коем случае не жалуется. Он послушно льнет ближе, притягиваемый его руками за шиворот, но все же заставляет удушающую хватку отпустить. Он и так безвольно задыхается. Истлевает в их общей агонии. Тают, как мелкая роса на восходящем солнце, мысли. Рядом с Мином не удается вспомнить ни о чем другом. Он загорается новым солнцем, становится центром чертовой Вселенной. Только на эту секунду.

***

Разноцветная толпа мельтешила туда сюда, расплавляясь жарко палящим солнцем в размытое радужное пятно. Но ей никогда не нужно было судорожно бегать по ней глазами, чтобы отыскать его – он всегда выделялся. Как черный ворон среди белых голубей. Он всегда был таким простым, обычным, но не похожим ни на кого – и это сводило ее с ума. Перекраивало душу совсем новым, слишком сильным чувством, которое росло слишком быстро. Ведь сколько они знакомы? Сто лет и один день, кажется. А на деле – почти ничего. Он такой прозрачный и загадочный одновременно. Как старая любимая книга, которую не устаешь перечитывать до дыр, постоянно открывая что-то новое. Она натыкается на его темные глаза в толпе, и расстояние между ними в целый пешеходный переход стирается, становится чертовски незначительным. Растягиваются плотной резиной мгновения, пока желтый сменяется зеленым, и замершая на миг толпа снова начинает свое движение. Преодолев несколько метров дороги, он оказывается рядом. А толпа исчезает, смывается водой с холста, оставляя лишь очень блеклые разводы. – А ты действительно любишь черный, – с удивлением отмечает она. С неба нещадно палит раскаленное добела солнце, и нужно быть смельцом или сумасшедшим, или и тем, и другим, чтобы облачиться в этот цвет целиком и полностью. Одна его рука скользит по талии, притягивая ближе, а другая пробирается в волосы на затылке, и он оставляет на губах мимолетный поцелуй, вскруживающий голову. Она успевает позабыть о своем удивлении. – Да, люблю, – соглашается он, а на лице начинает играть легкая и незаметная, как призрачный ветерок, оставляющий на ее плечах мурашки, улыбка. – Как желаешь провести свой сегодняшний выходной? Можем сходить в кино, а можем просто травиться фастфудом в парке. Она не сдерживает смешка, и тем более распирающей скулы улыбки. – Ну, Чонгук, моя зарплата позволяет нам, по крайне мере, нормально питаться. – Но это же скучно, – пожимает плечами он. – Зато закрыться с отравлением в туалете – верх веселья, – закатывает глаза она. – А главное – романтично! – Ладно, Мари, твоя взяла, – даже не изображая настойчивость, сдается он. По-джентельменски берет ее ладонь в свою и театрально кланяется: – Если того так желает моя леди, я готов потерпеть какой-нибудь вшивый ресторанчик. Мари довольно усмехается, а ее глаза горят. Она тонет в нем так быстро, словно с разбегу прыгнула с моста. Они шагают по тротуару, он крепко сжимает ее руку. А она лишь мечтает о том, чтобы это лето не заканчивалось. Чтобы этот день был вечным. Чтобы этот миг стал всей ее жизнью. Они болтают о какой-то незначительной ерунде, первой приходящей в голову, а Мари вслушивается в его голос. Такой мелодичный, красивый и чистый. Тут же интересуется всплывшей в голову мыслью: – Ты ведь не испанец, – констатирует она. – Почему у тебя совсем нет акцента? Чонгук многозначительно фыркает. – Я и так прилично выделяюсь. Не хочу, чтобы главное, чем я запомнился, – был мой акцент. Видимо, у меня отличная склонность к языкам. Она звонко посмеивается. – Тебе есть чем запоминаться. Мари едва не спотыкается о пробегающую под ногами бездомную собаку, слышит монотонный звук «по умолчанию» на звонке его телефона. Оборачивается и замечает похолодевший взгляд. Тревожная догадка уже густеет на подкорке, и она слышит подтверждение: – С работы, – объявляет он, принимая вызов и отходя чуть в сторону. Радость от встречи затмевают плотные тучи, а искра в глазах потухает. Ей не нравится вспоминать об этом – любое напоминание о том, что он делает они делают, твердеет чем-то назойливо-невыносимым в груди. Виной, наверное. Страхом. Бесконечной тревогой и опаской. Она следит за ним взглядом. Посерьезневший Чонгук разговаривает на приличном расстоянии, и по нему ничего нельзя прочитать. Как бы ей хотелось, чтобы это прекратилось. Прекратились эти настораживающие «звонки с работы», и чтобы в Тихом океане их отношений воцарилась гладь. Но она знает – это не в их власти. Она лишь может прикрыть глаза и представить, что она где-то не здесь и совсем не сейчас.

***

Ни целой жизни, ни бумаги во всем мире не хватило бы, чтобы записать все, что Чимина бесит в его муже. И дурацкая манера убегать от разговора входила в топ этого списка. Он не сказал ни слова, и как только джип припарковался на подъездной дорожке, испарился, как ни в чем не бывало. Раздражает, но он даже начинает привыкать. Такие люди, как Юнги, не ведут неудобные разговоры – это Чимин уяснил давно. Поэтому он учится не вести их, а искать ответы самостоятельно. Пак выбирается из машины вслед за ним с тяжелым вздохом. Небо в тон ему недовольно хмурится, снова сгущая на себе тучи с серыми шрамами, поднимается легкий, но ощутимый ветер. – Ты все равно не сможешь бежать от меня вечно, Мин, – хочет, но кажется, так и не бросает ему вдогонку. Заходит в дом следом. Первое, что сразу бросается в глаза – восседающий на длинном пустующем обеденном столе в гостиной Моранес, потягивающий что-то из хрустального бокала. Этим длинным столом они с Юнги не пользуются, предпочитая есть за маленьким столом кухни (они ужинали вместе целый один раз, в тот день, когда Мин соизволил явиться раньше полуночи). – Это стол для банкетов, а не для твоей задницы, так что слезь, Моранес, – недовольно заявляет Юнги, проходя в гостиную. Отбирает у него бокал. – Оставь в покое мамин хрусталь. Томас закатывает глаза, но все же соскальзывает с не покрытой скатертью поверхности. Его взгляд перебегает другу за спину, и он улыбается, завидев Чимина. – Привет, Чимин-а, рад тебя видеть. – Я тоже, – невольно, но слегка натянуто улыбается в ответ. Томми возвращает свое внимание требовательно пилящему взглядом лучшему другу, и его тон серьезнеет: – Ты был прав насчет Жинера. Он хранит на своем острове взрывчатку. Много, – сообщает он. – Вообще, это довольно удобно. Легко торговать. В общем, все у тебя на столе. И ты не представляешь, чего мне стоила эта информация. Угадай, кто его главный покупатель? Ага. – Того, что ты нарыл, хватит, чтобы прикрыть эту лавочку? – задумчиво отзывается Мин. – Должно, – пожимает плечами Моранес. Юнги, ни разу не обернувшись на Чимина, что пилил его удаляющуюся спину взглядом, уходит к лестнице. Дела никогда не ждут, верно? Взрывчатка… На эту тему он не хочет даже размышлять. – А я-то думал, куда это ты подевался, – хмыкает Чимин неспешно подходящему к нему Томасу. Нарочито обиженно: – В Англию? И без меня! Томми усмехается той самой полуулыбкой Моранеса, которую Чимин находил чертовски очаровательной. А Пак проклинает себя за то, что влюбился не в него. Это было бы так легко, просто, как дышать. Но ему же не нужно было влюбиться. Ему нужно было проваливаться, словно в вязкой трясине, в тягучих, горько-сладких, как крепкий кофе, поцелуях мужа. – В следующий раз – обязательно, – обещает он. – Я запомнил, – с театральной строгостью заявляет Чимин. – Никогда не был в Англии. – Лондон – город дождей, – жалуется Моранес, присаживаясь на кожаный диванчик гостиной, напротив маячившей черным зеркальным экраном плазмы. – Зонтик даже не приходилось закрывать. Я, кстати, привез тебе кое-что тоже. Чимин не особо слушает его слова. Он сидит рядом, вглядываясь в его глаза, что намного глубже и тернистей, чем ему казалось. А голову заполоняет навязчивая мысль, пролетевшая мимоходом еще в «Розитте». Тогда он не думал над ней всерьез, но сейчас… Он тянет Томаса за воротник темной клетчатой рубашки, резко, так, чтобы не передумать. Хотя, сложно передумать, если мозг вообще не способен думать ни о чем. Рука скользит вверх, задевая горячую шею, обвивая. Чимин натыкается на его губы своими, приподнимается, упираясь коленом в диван, нависая над ним. Тот, сначала опешив, почти отстраняется. Пак успевает придумать тысячу нелепых оправданий своему порыву, ни одно из которых не решился бы озвучить. Но спустя мгновение Томми намного решительнее его подается вперед, прижимая сильнее. А его собственная решительность тает на их языках, как сладкая вата. Он чувствует непреодолимый протест, распирающий грудь. Чувствует отвращение к самому себе. Ощущает себя самым беспросветным идиотом на земле. И злится. Очень злится, опять. Только теперь эта злость концентрированей – она не на отца, не на Юнги. Она направлена изнутри вовнутрь, чтобы плескаться в крови по венам и травить. Выжигать, как кислота, весь его идиотизм. Пак отстраняется, оседая обратно на диван. Не видит – ощущает его почти физическое недоумение и такое серьезное замешательство. Чимин даже определить не сможет, каким Моранес нравится ему больше – серьезным и каким-то более настоящим или ехидным, способным развеять любую прелую тоску. Но… Но он же, блять, не Мин Юнги, так что… Чимин чувствует себя ничтожным. – Томми, я… – растерянно лепечет он. Ему кажется, он коварно и подло обманывал Моранеса с самого начала. Да кому нужны твои оправдания! – презрительно фыркает голос где-то глубоко в голове. – Что-то не так? – его глаза непонимающе перебегают из одного его зрачка в другой. – Я не могу так… – он мотает головой, а мысли все никак не соберутся воедино. – Понимаешь, я… Только бы не ляпнуть что-то вроде «дело не в тебе, дело во мне». Не. Смей. – В общем, – он прикрывает глаза, чтобы избавиться от его пристального, но мягкого взгляда. Он и забыл (никогда не знал), насколько отвратительно динамить парней, которые этого не заслуживают. – Мне нравится Юнги, кажется… Блять. Неужели он и вправду произнес это вслух? Он распахивает глаза, изучающе осматривая Томаса. Из его взгляда пропадает вопросительность, на лице проступает какое-то вросшееся понимание. Такое… болезненное. – Креститься надо, когда кажется, – саркастично хмыкает он. – Томми, прости… Я… Ты… Тот складывает руки на груди, отстраняясь еще сильнее, и буднично закатывает глаза, словно на очередное занудное брюзжание Юнги. – Ты не сердишься? – удивленно, непонимающе вскидывает брови Пак. – Чувствую себя немного использованным, – прищуривая глаза, признается он, – немного обманутым, но нет, – непринужденно жмет плечами. Его непринужденность выглядит слишком непроницаемой, – не сержусь. Поднимается с дивана, направляясь куда-то в сторону кухни, а Чимин настороженно следит за ним взглядом. Так просто и легко… – Я же говорил, – доносится из-за перегородки за плазмой его голос. Чимин слышит хлопанье дверцы какой-то шухляды, – мне не привыкать. Обреченность. Чимин прикусывает губу, пытаясь заглушить отдающее горькой полынью чувство вины. – Не ты первый, не ты последний. Пусть хоть ради человека, который этого стоит. Он возвращается из кухни с бутылкой янтарной жидкости в одной руке и высокими рюмками в другой. – Вот, что я привез тебе. Шотландский виски прямиком с Оксфорд-стрит. – Я и так раздражаю Юнги больше, чем могу себе позволить, – с сомнением замечает он, протестующе отодвигаясь ближе к краю. Бутылка скотча с характерным стуком соприкасается со стеклянной поверхностью столика перед диваном. Вызывающе вскинутые брови Томаса напоминают ему его самого. Он решает сыграть на том же, взять на слабо. – Меня только что отшил парень, – сообщает он. – Неужели ты со мной не выпьешь? Чимин переводит неуверенный взгляд с Моранеса на его алкоголь и обратно. Вскидывает вверх указательный палец и сдается: – Но только одну. Юнги это не понравится. Но не пойти бы ему к черту? Кажется, он пережил за сегодня достаточно всякого дерьма. Его чуть не пристрелили, а потом похитили! Он одним махом опрокидывает шот в себя, а виски пробегается по горлу адским пламенем. Он едва сдерживается, чтобы не закашляться. Да, скотч на голодный желудок – это же самое оно! Томас воспринимает его слова всерьез, и больше не наливает. Чимин благодарен за это, потому что, чтобы его споить, много усилий не надо. – Я слышал про перестрелку в баре, – говорит Моранес, откидываясь на спинку. – И Диего рассказал, что за тебя требовали выкуп. Ты как, в порядке? О, ну хоть кого-то это волнует. – Да, я пострадал куда как меньше, чем Пабло. Если не считать количество седых волос, которое у меня после этого появится. – Даже седина тебе была бы к лицу, – усмехается Томас с привычной иронией. Чимину даже не всегда удается понять, где он шутит, а где нет. – Ну уж обойдусь, – в тон ему отзывается Пак. Он хлопает себя по ляжкам, поднимается и с энтузиазмом предлагает: – Давай лучше чаю выпьем. Он семенит на кухню, чтобы включить чайник, не дожидаясь ответа. Желает поскорее забыть всю ту неловкость, которая только что там произошла. Ну, он хотя бы убедился. Или скорее – разочаровался. Все оказалось не так просто, как хотелось бы. Смотрит на то, как пакетики черного чая медленно окрашивают прозрачную воду, вбирая в себя всю ее кристальную чистоту. Забирая все больше и больше, до тех самых пор, пока не оставит от нее лишь черный водоворот, в котором кружится быстро исчезающий сахар, поглощаемый ее бездной. – Как вы пересеклись с Юнги? – внезапно интересуется он, почти дойдя до дивана и ставя горячие кружки с чаем, оставляющие мокрые круги, на стол. – Не думаю, что вы подружились посредством дружбы ваших родителей, как у нас. – А, – Томми на секунду мешкается, прежде чем ответить. Но выдает своим прилипшим, облегающим, как маска, будничным и бездумным тоном: – Неа, ведь у меня их нет. Я сирота. – В самом деле? – глаза удивленно округляются. – Прости, я не знал. – Да ничего, – отмахивается он, и все же доливает себе в чай виски. Чимин сдерживается и не следует его примеру. – Мы встретились… Совершенно случайно. Это долгая история. – А мы куда-то торопимся? – вскидывает бровь Чимин, отсербывая горячий чай. Томас снова откидывается на кожаную спинку, а глаза утопают в задумчивости, предаваясь воспоминаниям. Вздыхает, прежде чем начать. – Я вырос в не самом лучшем, но, наверное, не самом и отвратном приюте, и как только стукнуло восемнадцать, меня выставили за дверь, спасибо хоть не в чем мать родила. Никаких родственников я не знал, мне сказали, что мать умерла, рожая меня, а в графе «отец» стоял прочерк. Ну, в общем, я поступил во второсортный вуз, откуда меня выгнали еще до конца первого семестра. Понял, что учиться – не мое, пошел работать. Мне подвернулась удача – вернее, хозяйка фургона с ларьком быстрого питания – крутил там буррито. Оно у меня, кстати, до сих пор отменное. Она, мать троих детей и вообще женщина занятая, не особо долго думала над тем, кого берет на работу. Зарплата была смешная, но она разрешила мне ночевать в фургоне, в котором я работаю – а это уже было больше, чем я мог попросить. Он отпивает чай, смачивая пересохшее от беспрерывного говора горло. Чимин слушает, и ему не верится, что он действительно говорит о своем прошлом. Потому что неприкаянный Томас, верх мечтаний которого – железная крыша фургона над головой, и этот мужчина перед ним – совсем не хотят сходиться в единый образ в его глазах. – Ну, это был очень дождливый осенний день. Я расстался со своим очередным ухажером и торопился на работу. Сарита была хоть и доброй женщиной, но строгой и нетерпимой к проколам. И пусть я и выручал ее несколько раз, оставаясь с ее невыносимыми детьми, я не был уверен, что она меня не вышвырнет, потому что на моем счету тоже уже лежало немало выговоров. Я был очень зол, раздражен, в моих старых, как мир, кроссовках разливался Атлантический океан. Мое терпение лопнуло в тот момент, когда какая-то неоправданно дорогая тачка – это определенно было видно по зловещему отблеску капель, которые посмели на ней задержаться – облила меня грязью из лужи, а затем мирно припарковалась в двух десятках метров. Мне было уже все равно, что я опаздываю. Все равно, несмотря на то, что я прекрасно осознавал, какие люди обычно ездят на таких машинах. И плевал я уже на дождь. Я на первой космической вернулся назад, и таки застал этого распиздяя. Эх, как я орал на него. Вопреки дождю, улицы не пустовали, и многие люди оборачивались. Пока я обвинял его во всех грехах, он молчал. Юнги тогда еще был выскочкой – все высокомерные мажоры такие, – но у него уже были мозги. Странная смесь. Позже он сказал, что был впечатлен моей дерзостью и хамоватостью. Он столкнулся с таким искренним отпором едва ли не впервые. Моя праведная злость была такой открытой… Юнги мог раздавить меня, как перевернутого барахтающегося жука. Но не стал. Он подвез меня на работу, по дороге мы болтали. Хотя болтал в основном я, не способный остановить словесный выброс, Юнги никогда не отличался разговорчивостью. Потом он приехал снова, на другой день. Я был удивлен: богачей не встретишь среди наших клиентов. Но он и не за моим буррито приехал, а за мной. Больше я там не работал. Он устроил меня барменом в центре города, и моя зарплата стала больше, чем я мог бы заработать у Сариты за год. Да и за десяток лет, наверное. Потом у меня появился мой первый собственный бар, затем остальные. Именно Юнги, без сомнений, я обязан всем, что имею. Но кроме его связей и денег, он помог мне своим примером. Я всегда пытался за ним угнаться, равнялся на него, хотя знал, что никогда не стану ему равным. Он показал мне, что можно иметь все – стоит только захотеть и сделать первый шаг в нужном направлении, по нужной дороге. И вот я – Томас Моранес, тень своего лучшего друга, везде следующая за ним по пятам, – он увидел жалостливое отрицание в глазах Чимина и покачал головой. – Не надо, нет, я знаю, что это так. И горжусь этим. Мне никогда не стать лучше него, – Томми салютует ему чашкой, – ты буквально только что сам доказал это. Но я и не хочу. Я знаю, что стою его, а он стоит меня. Я, блять, лучший друг Мин Юнги, кто еще может подобным похвастаться? – он разводит руками, бегло оглядывая комнату, а она отвечает ему тишиной. – Вот именно. Чимин неуверенно подвигается ближе, отводит глаза, натыкаясь взглядом на пропускающий через себя весь свет янтарно-золотистый виски, собирается с мыслями, пытаясь выбрать верные слова. Ему совсем не хотелось быть недопонятым. Ему совсем не хотелось, чтобы Моранес думал, что не нравится ему. Напротив, такие потрясающих людей, прошедших через столькое, и ставших только сильнее, но не потерявших свою суть – так мало. Он уникален, по-своему превосходен, и ему совсем не хотелось, чтобы Томас считал себя всего лишь безликой тенью чужого величия. – Томми, ты не просто лучший друг Мин Юнги, ты Томас Моранес. Не нужно думать, что о тебе вспоминают только как о «том самом парне, что ходит за Мином». Не знаю, по каким выдуманным категориям ты делишь людей, но не нужно думать, что ты чем-то хуже. – В тебе говорит жалость, – недовольно закатывает глаза Моранес. – Во мне говорит друг, которого ты приобрел, когда пришел мне на помощь, пока все остальные отвернулись. Поддержал меня, когда все посчитали, что я со всем справлюсь сам. И сейчас я делаю то же самое, хоть ты и считаешь, что и так справляешься один. Ты делаешь вид, что это ничего не значит для тебя, но даже мелочь может стать началом огромного конца. То, что я предпочел Юнги тебе – не твоя вина. И не моя. Я не знаю, я не управляю этим. – Кстати об этом, – вспоминает Томас. – И что я пропустил? Неужели вы переспали? Чимин отводит глаза. Он никогда не считал себя робким десятком, но, черт побери, говорить вслух и, тем более, рассказывать кому-то было чертовски сложно. Хотя, дело даже не в этом, он ведь уже рассказал Лусии. Дело в Томасе. – Нет. Просто целовались несколько раз, после чего Мин благополучно ретировался. – О, а это уже интересно, – на его губах играет слишком привычная ехидная улыбка, а Чимин никак не может понять: настоящая ли она или просто натянутая завсегдатая маска. – Пусть и не удивительно. Юнги не любит терять контроль, особенно над собой. У него никогда не было серьезных отношений, и он не знает, что ему с ними делать. Детский сад. – Не то что ты, гуру любовных дел, – ядовито дразнится Пак. Томми усмешкой принимает укол. – Вообще-то, он сказал, что уже влюблялся в кого-то по-настоящему. – Ну, – задумчиво изрекает Моранес. Неожиданно серьезнеет. – В этом тоже все дело. Хотя я не имею никакого морального права раскрывать не принадлежащие мне тайны, поэтому прости. Это трудно назвать отношениями. Любовь обязательно подразумевает отношения? Удивительно, когда он с легкостью рассказывал о «предательстве всего натурального» со стороны Юнги, никакие моральные обязательства его не останавливали. Неужели, действительно есть что-то, чего не может поведать даже Томми? Это подогревало интерес до белого каления. – А ты? – щурит глаза Чимин, внезапно озаренный мимолетной догадкой. – А что я?.. Я и Юнги? О боже, Чимин! – с раскатом отвращения опешивает Томас. – Это как инцест. Инцест, конечно, дело семейное... Но нет. Это все равно, что подозревать в любовных связях тебя и твоего отца. Чимин закатывает глаза – лимит серьезности для Томми окончательно исчерпан. Но ему самому действительно сложно представить этих двоих как пару, а не как некровных братьев.