Forever young

[Семь лет назад]

За окном сгущались сумерки, приведшие за собой внезапного гостя. Доротея только собиралась разогнать мелочь по постелям и наконец отдохнуть. Вечно повышенный тон, выматывающая злость на весь мир и на этих мелких ублюдков конкретно требовали от нее не абы каких сил. Воспитание всего этого сброда – дело нелегкое. Ей все ее пятьдесят лет постоянно хочется есть, и только стоило женщине собраться удовлетворить это ненасытное желание, кому-то приспичило заявиться к ним на порог, полюбоваться на этих уродцев. Стоило ли говорить, что Доротея ненавидит детей? Хотя, для ненависти нужно огромное душевное небезразличие. Они просто вызывали чувство глубокого омерзения, как мелкие кишащие черви в давно сгнившей еде, ведь еду Доротея любила. – Добро пожаловать в наш приют, – натянуто и ядовито скалится в подобии улыбки, пропуская посетителя в гостиную, в центре которой лежал круглый потертый ковер, давно потерявший свой цвет, где обычно играли младшие дети. По периметру стояли полусломанные столы, которые обычно занимали старшие. Их приют, благо, был маленьким, и это уже больше, чем Доротея могла бы желать. Ей не раз приходилось думать, насколько падальный сброд сюда ссылают – даже для сирот это место было слишком отстойным. Пусть они и не малолетние преступники, но она еще сделает из них людей, похлеще, чем в исправительных школах! Мужчина, глухо стуча по ветхим доскам каблуками довольно дорогих туфель, проходит вглубь. Его равнодушный взгляд скользит по мрачному помещению, по грязным посеревшим занавескам, по накренившемуся креслу в углу и замотанным скотчем стульям. А взгляд Доротеи придирчиво осматривает незнакомца: черное пальто подчеркивало высоту и вытянутость его сухой фигуры, а темная фетровая шляпа напоминала ей кого-то из недавно увиденного мельком в барахлящем телевизоре детективе. Наверное, того самого детектива. Не хватало только трости и трубки. Мужчина средних лет прокашливается и холодно, но вежливо говорит: – Не могли бы вы показать мне детей от десяти до шестнадцати, госпожа… – Доротея, – сухо отзывается она. Подозрительно прищуривает глаза: человек не вызывает доверия от слова «совсем». Ничуть не стесняясь, она прямо спрашивает: – А вы кто? Не извращенец ли какой-то? А то развелось, ходят тут кто ни попадя! – Не переживайте, – сдержанно, со снисходительностью к ее подозрительности усмехается он. – Я уже встречался с вашим начальством, все оговорено. Вам не звонили? Доротея закатывает глаза: словно это делало бы его меньшим извращенцем. Но вообще-то ей плевать. Добрый ли он самаритянин, решивший спасти одну из поломанных судеб, или же педофил – она рада была избавиться от одного из мелких паршивцев. Если повезет, конечно. – Бланка! – громогласно вопит Доротея, надеясь быть услышанной. – Где черт носит эту непутевую девку?! Кто вообще брал тебя на работу, дура? Она распахивает дверь, ведущую в коридор к спальням детей – нескольким тесным комнатам, битком набитым этими засранцами. Из смежного прохода появляется молодая девушка в переднике кухарки. – Что тебе еще? – недовольно переспрашивает она. – Где твое уважение к старшим?! Я тебе в матери гожусь! – возмущается Доротея. – Приведи всех от десяти до шестнадцати, тут мужчина пришел детей посмотреть. Было бы на что смотреть! Посетители приходят к ним не просто редко, а очень редко, но из тех, что все же приходят – Доротея никогда не могла их понять. Зачем? Женщина удаляется в свой кабинет. Кабинетом это можно было назвать с очень большой натяжкой. Коморка два на два метра, половину которой занимает шкаф с несортированной документацией, а остальная половина – стол – единственный целый во всем приюте – с табуреткой, пока что не нуждающейся в скотче. На столе – маленький старый телевизор, работающий с перебоями, не менее старый чайник, пожертвованный сюда ее начальницей, грязная кружка с въевшейся в нее заваркой, с красными буквами, гласящими: «Лучшей воспитательнице». Даже она улавливает их иронию, Доротея никогда ее и не отрицала. Она открывает поскрипывавшую дверцу шкафа и берет в руки толстенный журнал с пожелтевшими страницами. На мгновение она замирает глазами на своем отражении в мутном стекле дверцы и теребит спутанные кучерявые волосы, пытаясь придать им более-менее неотвратный вид. Выходит так себе. Доротея возвращается в гостиную, где Бланка уже выстроила детей по старшинству. Все они стоят, потупив глаза в пол, и молчат. Так-то. Она открывает журнал на нужной странице и начинает с самого старшего: – Самуил Веджинес, – сообщает она, оглядывая высокого белобрысого юношу шестнадцати лет. – Отдан в приют в семь лет, когда его мать лишили родительских прав за алкоголизм и тяжелые телесные, вследствие этого. Мальчишка любит воровать, и даже мы не слишком преуспели в его перевоспитании. Он на этом жить учился. Так что для счастливой семейной жизни, честно, так себе. Ваша жена как, не против? – Не беспокойтесь об этом, она полностью доверяет моему выбору, – успокаивающе говорит он, а она все меньше верит в то, что у него вообще есть жена. Ну, ей свойственно сомневаться в людях. Доротея флегматично пожимает плечами и делает шаг, проходя шеренгу дальше, поворачиваясь к низкой костлявой девчонке со слишком большими для ее лица очками в толстой оправе. В уголке одной из линз бежала едва заметная трещина. – Алексия Моранес. Поступила сюда новорожденным младенцем. Ей шестнадцать, пусть она и тянет всего на четырнадцатилетку. У нее нет анорексии, просто сама по себе худо-бледная. Девочка с характером, но смышлёная. Уже посадила зрение, перечитывая все имеющиеся здесь книжки по сотне раз. – Братья Шонхеро, – скучающе продолжает Доротея, – указывая на близнецов, стоящих следующими. – Здесь всего три года, мать отказалась от них, когда поняла, что они слишком уж смахивают на аутистов, и тянут ее на дно. Хотя она и так была на дне. Должны были попасть в нормальный… кхм… другой детдом, но по счастливой случайности они здесь. Им по пятнадцать. Нет смысла усыновлять одного из них, они в комплекте, один не «функционирует» без другого, хоть ты их бей, хоть режь, – женщина противно гыгыкает и объявляет: – Проверено. Ее взгляд перебегает на следующего, и ленца немного отступает назад: – О! Наш алмаз. Он азиат, а вернее говоря… – она пробегается глазами по строчкам полувыцветших букв. – Его родители были беженцами из Северной Кореи. Чон Чонгук. Ему тринадцать, и попал сюда не так уж давно. Противный мальчишка, честно говоря. Постоянно норовит сбежать. Молчаливый, иногда вообще кажется, что по-нашему не понимает, но все он понимает, засранец! А вот если вывести его из себя! Он Сэму палец однажды сломал, когда тот у него воровать пытался. Так что он тоже так себе для семьи, особенно если у вас уже есть дети. – Что случилось с его родителями? – уточняет мужчина. Доротея пожимает плечами: разве это имеет хоть какое-то значение, но все же смотрит в бумаги, и припоминает: – Их беженецкую лавочку прикрыли. Лишившись всякой помощи и средств к существованию, родители пытались как-то выжить. От беженцев везде только отмахивались. Зима, холод, сестра заболела гриппом и умерла. Отца прирезали в одном из полумертвых районов какие-то наркоманы, пока он ходил искал работу, ведь в нормальных районах никуда не брали. Мать очень быстро сгорела от рака. Так и не добились хваленой помощи беженцам. Или они были нелегальными иммигрантами? Ну, что-то такое. Зачем вообще бежать в такую даль в Испанию? – непонимающе фыркает Доротея. Мужчина пристально вглядывается в мальчишку, прожигая своим внимательным взглядом. А он поднимает глаза, беззастенчиво глядя в ответ. Он не боится незнакомца. Тот вызывает в нем лишь ненавязчивое любопытство: что прячется в темных жидких глазах? А что за ними? В это мгновение воздух застывает в дыхательных путях, и плесневелый запах даже исчезает, не поступая в легкие. Мужчина смотрит долго, словно читает скрытые руны, впечатанные во внутреннюю сторону его кожи клеймом. – Вероника Грасия, тринадцать. Она… Строгим взмахом руки незнакомец обрывает раздражающий голос воспитательницы. – Достаточно, – говорит он. – Я возьму его. Не отводя взгляда от глаз Чонгука, он лезет во внутренний карман, доставая свернутые в трубочку бумаги. – Здесь уже все есть. Осталось только вписать имя и поставить вашу подпись. И мою – в вашу книжку.

***

Щелчок двери. Слишком незаметно, так, словно показалось. Но она и не оборачивается. Ключи от ее недавно купленной квартиры-студии всего в одном экземпляре, а замок всегда закрыт. Никто не мог просто так сюда войти. Или почти никто. Она не оборачивается, никак не выдает своей настороженности. Только секунду назад порхающие по клавиатуре пальцы замирают. Она вглядывается в монитор, пытаясь разглядеть что-то в его блеклом отражении, но знает, что он не отбрасывает даже тени. У его шагов нет шелеста. Его присутствие не ощутить физически. Он как призрак. Она просто понимает, что он здесь. В квартире горит лишь подсветка кухонной гарнитуры и настольная лампа, что на книжной полке над столом. Его не разглядеть в дневном свете, а в ночной тьме, клубящейся за окном, – и подавно. – Кристина Хосеф, – придирчиво цокает он. Голос как всегда приглушенный и тихий, словно пытающийся слиться с дуновением сквозняка. Но не выйдет – здесь плотно закрыты окна. – Ты не слишком долго думала над этим именем? Оно так и кричит о том, что фальшивое. Она так и не оборачивается. Совсем не вздрагивает от неожиданно прогремевшего посреди тишины говора – ее нелегко застать врасплох. Но не понимает, какого черта его такой родной голос почти вызывает невольную улыбку. Словно она рада встрече! – А ты не такой незаметный, каким хочешь казаться, – тон в тон отвечает она, небрежно пожимая плечами. Не позволяя себе на него обернуться. Не позволяя ему обрести реальную, а не призрачную плотность, словно все это – послышалось. Все это ее собственная выдумка. Наваждение вымотанного сознания. – Меня замечают только тогда, когда я этого хочу, – спокойно хмыкает он в ответ. Теперь она чувствует его – он остановился прямо позади, и ее спину буквально обдает обжигающим холодом. Ее личный кусочек зимы посреди знойного лета. – Что тебе нужно, Чонгук? – сухо интересуется она, желая поскорее покончить со всем этим. – О, разве так встречают старых друзей? – с деланной, ленивой обидой удивляется он. – Я не мог просто соскучиться? – Нет, не мог, – отзывается. – Когда ты начинал по мне скучать, ты поступал иначе. Ты следил за мной. – Она с презрением выбрасывает это слово: – «Приглядывал». Думаешь, я не замечала? – Я ведь уже сказал… – Что тебя замечают только тогда, когда ты сам того пожелаешь? – скептично заканчивает за него. – Тогда почему просто было не прийти, как нормальный человек? – Может, потому что меня сложно назвать нормальным? – глухо усмехается он. Усмешка веет от него чем-то непривычным, выбивающимся из ряда вон. – Итак, что тебе надо? – строго повторяет она, выпрямляясь. Не сводя с экрана глаз, плотнее сжимая зубы. – Ладно, раскусила, – выдыхает он прямо в затылок, а его ладони упираются в стол по обе стороны от нее, запирая в своей ловушке. – Ты всегда была умной девочкой, Алексия Моранес, – шепот прямо в ухо. Он сводит ее с ума. Всегда сводил. Она хочет, мечтает вновь почувствовать его губы на своей шее. Сильнее, чем измучанный жаждой путник в пустыне – о воде. Но она не готова об этом просить. Ни Вселенную, ни его. Она не готова позволить. – У меня есть к тебе дело, Лекс. Алексия закатывает глаза – отчасти, от очень большой и глубокой, разочарованно. Привычным элегантным жестом поправляет очки с тонкой оправой – уже совсем не те кошмарные огромные линзы, что приходилось носить когда-то. Господи, как же она красива. Его девочка стала настоящим олицетворением всего прекрасного, что существовало в этом грязном, изуродованном мире. Возможно, это видел только он. Возможно, всего лишь в кривом зеркале сравнения с прошлой – той блеклой, худощавой и угловатой. Но внутри она оставалась прежней. Родной. Огромный океан жизни обтачивает ее душу, словно камень, своими набегающими волнами. Но даже ему не под силу изменить ее. Он обожал в ней это. Всегда. До этой самой секунды. И будет обожать в следующую. Не признает, но будет. Он может сколько угодно играть с Мари во влюбленную пару. Чонгук прекрасный актер, он знает. Безупречный. Все продюсеры мира выстроились бы к нему в очередь. Может сколько угодно вертеть бедной влюбленной девочкой, сколько угодно вглядываться в ее глаза – у нее все равно нет ни шанса. Пробраться под хрупкие ребра нет возможности. Его сердце уже занято. Подругой детства… нет, некровной сестрой, которой он заменил родную. Заменил и отца, и мать, чтобы не сойти с ума. Стал жить ей, дышать, пока однажды от воздуха, пропитанного ее запахом, не пришлось отказаться. Вместе выжили, цепляясь друг за друга, вместе пошли дальше. Вместе затаили злобу на коварное расставание – оно было вне их власти. Лекс считает, что он ее бросил. Оставил одну в ободранном детском доме. А Чонгук считает, что получил от этой жизни самый жестокий джекпот. – Что за дело? – Мне нужно, чтобы ты написала вирусную программу, которая обойдет самую мощную защиту «Amora Cyber Security» и сольет нам всю информацию. – О, ты предлагаешь мне создать вирус, которому предстоит обойти сильнейшую защиту самой профессиональной компании, специализирующейся на кибербезопасности? – недоверчиво, с тенью иронии уточняет Алексия. – Ага, – флегматично пожимает плечами он. – Ладно. Но позволь поинтересоваться, кого ты собираешься взламывать? – Ты задаешь слишком много вопросов, – шепчет он, а его прохладное дыхание острым холодным лезвием скользит по скуле, въедаясь в кожу. Плечи покрываются мурашками – рядом с ним даже посреди июля ощущается январь. Она молчит несколько долгих мгновений. Сомневается. Ее осторожность – единственный барьер между ней и решеткой. Или ее могилой. Эта девочка умеет выживать. Он знает, ни ради кого она не стала бы рисковать. Потому что не для кого. Кроме него. – Позволь прояснить, уровень их защиты настолько запредельный, что, мне кажется, Пентагон взломать проще. И он постоянно повышается. Я уже пыталась это сделать. Это была их посредственная защита, но качество их работы не может не бросаться в глаза. Некоторое время программа сможет остаться незаметной в системе, но со временем защита ее обнаружит и ликвидирует. И не просто ликвидирует, вирус утянет нас за собой. Я установлю таймер самоуничтожения, и он почти не оставит следов. Но почти… Поэтому на одном сервере дважды такой фокус не сработает. – И сколько времени у меня будет? – серьезно осведомляется он. – Сорок восемь часов, в самом лучшем случае, – прищурившись, оповещает Алексия. – Приходи за ней завтра. Только на этот раз как нормальный человек. Стучи три раза с интервалами в три секунды. Она слышит, как он насмешливо хмыкает. Через несколько секунд ощущает, как иней на плечах, шее и обожжённой его дыханием щеке начинает таять. Квартира вновь пустует, но она оборачивается, чтобы в этом убедиться.

***

Регион Мадрид. 14:54

В затхлом старом кабинете отца всегда было темно. Намджун давно успел отвыкнуть от дома своего детства. Хотя, а помнил ли он его вообще? Ему едва исполнилось четыре, когда родители развелись. И спустя несколько лет они с матерью переехали в штаты. Общение с отцом не прерывалось никогда, но оно больше походило на деловые отношения начальника и подчиненного, наставника и его ученика. Всех все устраивало, вроде как. Намджун не имел права жаловаться, он все прекрасно понимал. Старые обиды оставались в детстве, которого у него не было. И он точно знал, что никогда не поступит так же. Он любит своих детей больше всего на свете, больше собственной жизни, больше, чем что-либо до и, вероятно, что угодно после. Ради своих мальчиков он горы готов свернуть, и насколько бы он любил или терпеть не мог жену, кого бы ни любил или ни полюбил бы после, он не поступит так же. Отец был ему примером во всем, но не в этом. Намджун бегло перебирал свежие документы, доставленные прямиком к нему помощником, выискивая что-либо, никак не переносящее отложения в долгий ящик. Отрывается только, когда слышит, как хлопает дверь, и поднимает голову, на что затекшая шея отзывается крайне недовольным хрустом. Резко выдыхает. На пороге стоит та, кого он меньше всего ожидал здесь увидеть. – Анита? – предельно удивленно произносит он. Больше четырех лет прошло, и в их встрече не было ровно никакого смысла. Она проходит в кабинет, не дожидаясь приглашения, пробегаясь по обитой каштановым цветом комнате взглядом, в конце концов цепляясь за него, и с наигранной долей возмущения интересуется: – Не вижу безмерного счастья на твоем лице, – замечает она. – Не рад видеть свою свояченицу? Сестра была совсем не похожа на его жену Камилу: ни внешне, ни внутренне, ни по повадкам и жестам. Тогда как супруга скорее напоминала его мать, ему казалось, Анита больше подходила на роль жены, пусть отношения у них были не самые гладкие и закончились на весьма неоднозначной ноте. Анита была женщиной, от которой не пришлось бы бежать, потому что не выйдет. – Чем-то могу помочь, мисс Лоренсо? – прохладно отзывается он, откидываясь на жесткую спинку кресла. – Можешь. С одним маленьким, но грязным слухом, – с готовностью заявляет она, подходя впритык к столу. Ее обернутая в тонкую шелковую перчатку ладонь кладет на стол перед ним конверт. Намджун зависает на руке взглядом несколько лишних секунд, а под черной тканью воспоминания слишком реалистично вырисовывают чудовищные ожоги. Ким поднимает на нее взгляд, перескочивший с белого конверта, и изучающе прожигает. Но в ее глазах не мелькает никакой аннотации к тому, что там лежит, и Анита терпеливо дожидается, пока он заглянет внутрь, прежде чем продолжить. – Эти фотографии сделаны не так давно. Думаю, моей сестре жутко не понравится, что ей ты предпочитаешь тесную компанию этого яркого юноши. Очень тесную компанию, – с давлением извещает она. – Ой, а что, если это вдруг станет достоянием общественности? Какой неудобный для «Сontinental» скандал, не так ли? А что скажет мой отец? А твой? Намджун хмуро разглядывает фотографии, чувствуя себя по-дурацки пойманным за нос мальчишкой. – Ты в курсе, что шантаж – это незаконно? – игнорируя собственную напряженность, интересуется он. – Как и слежка. – О, ну, очень хорошо, что изменять жене с каким-то смазливым пареньком – это законно. Ты у нас святой. В твою честь еще не называли церковь? – Анита, чего ты хочешь? – раздраженно обрывает ее разглагольствования Ким. – Как хорошо, что ты спросил, – недовольно признается она. – Помнишь, это ведь я должна была за тебя выйти. Как я рада, что этого все же не случилось, – она презрительно кивает на разбросанные по столу фотографии. – Во-первых, ты отдашь мне одну из управляющих должностей «Continental». Она складывает руки на груди, упираясь бедром в край стола, снова пробегаясь по нему уничтожающим взглядом. Она однозначно подходила ему куда как больше Камилы – он понимал это раньше, и лишь сильнее понимает сейчас. Но с этим осознанием раздражение и растерянность, вызванные Анитой, ничуть не стихают. – Ну, а во-вторых, – вздыхает она, – ты разведешься с моей сестрой. Требование бьет по голове сильнее молотка. Он впивается в нее ошарашенным взглядом, пытаясь испепелить в ответ. Стереть в порошок, уничтожить, навсегда смыть со своего жизненного пути. – Так ты, по крайней мере, сохранишь свою репутацию, – компромиссно замечает Лоренсо. – Но моя сестра достойна лучшего. Намджун сильно сжимает подлокотники кресла, и почти слышит треск – или мебели, или костей своих пальцев. Под ребрами начинает полыхать ярость, а ее пелена – застилать трезвые мысли. – Не лезь в мою семью, – твердо цедит он. – Бери какую хочешь должность и проваливай, но мою семью ты не получишь. – Какую семью? – презрительно фыркает она. – Мое терпение не безгранично, Намджун, – предупреждает Анита. Еще раз бросает небрежный взгляд на фотографии и говорит напоследок, разворачиваясь к выходу: – Оставь себе, у меня есть еще. Как только дверь за ней захлопывается, он гневно и размашисто бьет по столу кулаками. Пробежавшаяся по кистям вверх, к предплечью, локтю и выше, отдаваясь в самих лопатках, боль возвращала на землю. И кружилась нервной каруселью из фотографий где-то в голове. Намджун нервно засовывает их обратно в конверт, запирая в ящиках стола. Поднимается и идет к выходу, потому что, так или иначе, жизнь ждать не станет.