Forever young

Регион Мадрид. 15:05

Чимин знал точный адрес, но никогда не был здесь раньше. Ему трудно представить, какой была жизнь отца до их семьи, даже исходя из рассказов. Ему сложно представить его первый брак, потому что, пусть отец из него не самый образцовый, но назвать его плохим мужем никак нельзя. Дом стоял давно заброшенный. Из Мадрида отца «вытравили» очень давно, и он предпочитал туда не возвращаться. Стены этого дома наполняли вечный гнев, безысходность и отбивающееся от них эхо былых скандалов. Дом, подаренный им с первой женой на свадьбу, призванный стать их семейным очагом, но обреченный на провал. Чимин никак не мог понять, почему отец не избавился от него, вместе с не самыми приятными воспоминаниями, и просто не продал его. Пак тоже был обречен зайти в тупик. Пора привыкнуть, что он ни с чем не может справиться в одиночку. Как же жутко это раздражает. И приходится только надеяться, что не самый близкий путь от Валенсии сюда был проделан не зря. Чимин так и не понял, почему Намджун остановился здесь, а не остался в их доме, с отцом. Возможно, в этом была какая-то действительная польза или веская причина, ведь очень вряд ли он поддался сентиментальной ностальгии. Пройдя ворота, охрана у которых впустила его без вопросов, он пересекает длинный двор. В центре, разрезая поток дорожки надвое, стоит высохший фонтан. Темный лебедь на самой его вершине глядит печально пустыми глазницами на неухоженный заросший двор. Он быстро обходит его, замечая на дне поблескивающие мелкие монеты, и взбегает по лестнице. Этот дом больше, чем дом его родителей. Больше, чем их дом с Юнги. Кажется, размер дома обратно пропорционален его благополучию. Только заходя внутрь, бегло осматриваясь, на пороге он с кем-то сталкивается. Парень появляется откуда-то сбоку и явно не смотрит, куда идет. Он очень пугается, когда при столкновении едва не выпускает из рук увесистый ларец с прозрачной крышкой, под которой виднеются лучшие часы из коллекции братца, и тараторит извинения. Чимин быстро оглядывает незнакомца и удивляется, когда в глаза бросаются выкрашенные в ярко-голубой цвет волосы. Странно, что такой молодой человек работает у Намджуна – тот встречает по одежке и считает таких людей, по меньшей мере, легкомысленными. Но удивляло даже не это. Взгляд привлекали характерные азиатские черты, и вскользь мелькнула мысль о том, что такими темпами корейцы вытеснят испанцев из Испании. – А ты что здесь делаешь? – напряженный голос брата со строны широкой вычурной лестницы отвлекают Чимина от заверений парня в том, что все в порядке. Пак резко поднимает на него заинтересованный взгляд и любопытствует: – А мне запрещено здесь находиться? – он указывает большим пальцем через плечо и сообщает: – Твоя охрана не возражала. Чимин склоняет голову на бок, приглядываясь к Намджуну. Он выглядит напряженным, немного раздраженным и отстраненным мыслями куда-то далеко. Возможно, он заявился не вовремя, но не имеет возможности мотаться из дома сюда по велению его настроения. – Я не могу проведать своего любимого старшего брата? Намджун сверлит его глазами, затем безразлично их отводит и флегматично пожимает плечами. – Можешь. Он спускается к ним, и все его внимание устремляется сквозь поблескивающее чистотой стекло, которое его паренек на побегушках едва не разбил несколько мгновений назад, прямиком на дорогущие часы, с придирчивой пристальностью разглядывая каждый ремешок и циферблат. Чимин в очередной раз отмечает занудность своего брата, раз он даже чертовы часы выбирает с такой серьезностью. Совсем не подозревая, что в тревожных и озадаченных мыслях плещутся вовсе не часы, и стрелки перед взглядом мутнеют, расплываются. В глазах стоят кисти, обернутые черными перчатками, и невероятно четкие, немногозначительные фотографии, сделанные явным профессионалом. Пак не упускает случая бросить ехидный комментарий, наблюдая за сосредоточенным выбором часов. – Если так выглядит старость, то я буду вечно молодым. На его памяти, только их дедушка был так увлечен этим процессом. Намджун берет первые попавшиеся и принимается их застегивать, пропустив слова мимо ушей. – Мистер Ким, я купил билеты на вечерний рейс, как вы и велели, – подает голос парень. – Уже уезжаешь? – вскидывает брови Чимин. – Послезавтра вечером, – буднично кивает Намджун. В легких зарождается противно-привычное, скребущее ощущение разочарования. – Собирался сбежать не попрощавшись, как и всегда? Господи, ну да, чего еще я ожидал. – Я тоже ждал от тебя более теплого приема после столь большой разлуки, – с ответным осуждением заявляет брат. – Но всех нас рано или поздно постигает разочарование. Помощник Намджуна неловко переминается с ноги на ногу, явно озабоченный тем, что становится свидетелем семейной ссоры. Чимин нервно усмехается. – Когда отбираешь у пьяного человека его стакан, будь готов, что тебе не скажут спасибо. – А стоило бы, – замечает он. – Ладно, – не желает продолжать длинную и бессмысленную тему, к которой можно возвращаться до бесконечности. – У меня есть к тебе дело. – Все-таки дело, – усмехается Ким. Переводит беглый взгляд на парня, ожидающего указаний, прежде чем вернуться к Чимину снова: – Тэхен, ты можешь быть свободен. Парень кивает, пряча взгляд голубой челкой, и отступает назад, удаляясь из прихожей. Чимин достает фотографию, которая повсюду его сопровождает. Куда бы он ни пошел. Что бы ни делал. И в мыслях, и наяву. Фотография, ставшая центром мира. Протягивает ее Намджуну. Тот недоверчиво на нее косится, а в глазах мелькает слишком глубокое недоумение. Фотографиями он уже сыт по горло. Все же забирает и разворачивает. Лицо мгновенно суровеет. Чимин почти слышит, как трескаются его плотно сжатые зубы – ну, конечно же, он все знал. Иначе и быть не могло. Намджун знает все обо всем, потому что у отца никогда не было и не будет от него секретов. Душа раскалывается надвое из-за противоречивого ощущения. Он понимает, что это ему и нужно – ответы, которые брату известны. Но как же это злит. Выводит из себя. Намджун такой хороший, послушный, серьезный и ответственный! Конечно, ему можно доверить что угодно. Чтобы знать правду, нужно быть достойным ее? О, как же это чертовски похоже на отца! – Кто это сделал? – сквозь зубы твердо цедит он. – За что? Чимин еще не знает, что собирается делать с ответами. Как и любой человек, добивающийся мести, не знает ответа на вопрос «а что дальше?» Намджун молчит. И это странно. Словно ему нечего сказать. Но ему всегда есть, что сказать. Мог бы попробовать правду, для разнообразия. С каждой секундой его молчания, Чимин понимает, что зря сюда приехал. И так происходит постоянно! Он перенял эту дурацкую манеру игнорирования у отца. Чимин готов поспорить, что появись он с фотографией перед ним, отец поступил бы точно так же, как и его старший сын. Он быстро начинает понимать: Намджун ничего не скажет. Но это совсем не значит, что он намерен просто так отступить. Раздражение и бурлящее отчаяние уже истерически закипают в голове. В конце концов, упрямство у них общее. И они его заложники. – Ты знаешь, – твердо продолжает он. – И отец знал все это время. – Тебе стоит оставить это, – все-таки произносит он. С той серьезностью, которая просто не помещается во фразе, тоне, словах, выбираясь за их пределы. Голос твердеет, становится повелительным, настойчивым до той степени, что сопротивляться невозможно. И ответить тоже. Только впиваться злобным, режущим плоть взглядом, с начинающими прорастать зачатками чистой и ядовитой ненависти, жгущей глотку, как глоток кислоты. – Отец запретил говорить об этом, и он запретит тебе спрашивать. Я не стану просить тебя забыть, потому что это невозможно, но… Он возвращает фотографию. Взгляд смягчается, так, словно он понимает. Но ни хрена он не понимает! Ведь его мать жива и невредима. – Запретит мне спрашивать? Как, интересно? – возмущенно вскидывает брови он. – Это сделал очень плохой человек, – хмуро провожая риторический вопрос, продолжает он. – Настолько, что я не могу назвать тебе его имя. – Тот-Кого-Нельзя-Называть? – нервно фыркает он. – Что за бред? – Я не шучу, Чимин. Смотри мне в глаза. Пообещай, что оставишь эту тему в покое. – С чего бы это? – Потому что это смертельно опасно. – Да почему? – голос срывается в пропасть. – Она уже мертва! Дело сделано! Что может быть еще хуже? Скажи мне, это кто-то из подонков-конкурентов отца? За какую херню они убили мою мать?! – Отец сам расскажет тебе, когда придет время, – какого черта его голос такой спокойный?! – А теперь обещай мне, что не станешь лезть, куда не надо. – Пошел ты. – Чимин. Темные глаза, сильно напоминающие отцовские, требовательно впиваются ему в зрачки, так основательно, что он чувствует себя заледеневшим в пространстве намертво. Едва слышно бросает, с трудом шевеля губами: – Обещаю. Ложь. Снова ложь. В последнее время врать становится все привычнее. Правильнее.

***

Чимин лениво болтает ложкой в кружке только что заваренного кофе, не отрывая глаз от букв сложенной пополам книги. Слова в ней были как никогда пресные и далекие. Но он учился терпению. Уже несколько дней он не предпринимал ровным счетом ничего – и ничего не происходило. Противно это признавать, но Намджун был прав. Он никуда не лез – неприятности не тянули к нему свои липкие щупальца. Просто сидеть дома, продолжая насиловать мозги учебой даже летом, было как-то очень уж спокойно, скучно даже. Никаких тебе похищений, выкупов и никакого огнестрельного оружия. Когда то и дело подбивало спросить Юнги об этом, он прятал слова поглубже и молчал, а тень незаданного вопроса оставалась лишь в глазах. Он словно не мог переступить проведенную воображением линию. Линия напоминания о том, что они мужья лишь на бумаге. Не стоит доверять свои тайны тому, кто сам что-то скрывает. А Мину есть что скрывать, он уверен. Тем не менее, он доверил ему что-то поважнее слов. Что-то незримое, но глубокое и оглушительно тихое. То, что никому доверять нельзя. Больше нельзя. Возвращаясь в гостиную, он лишь отдаленно слышит рингтон своего телефона и, едва не пролив кофе на паркет, ставит чашку на столик. Конечно, опаздывает – вызов обрывается. Он берет его в руки, обнаруживая несколько пропущенных от отца, и напряженно хмурится. Отец не звонит просто так, чтобы поинтересоваться, как дела. Он сразу перезванивает. Глухие гудки тянутся в пустоту. Один за другим, монотонно, не собираясь прерываться. После каждого он ждет голос отца, но тот так и не звучит. Один вызов, затем другой. Это начинает раздражать. Он опоздал всего на секунду, и это не повод не брать трубку! Чимин откладывает телефон, сдаваясь довольно быстро. Надо будет – позвонит еще раз. Наверное, дело было в нежелании с ним говорить, и он, в действительности, рад, что отец не поднял трубку. Он все еще зол на его тайны, но больше – на возможную вину. Чимин долго думал над этим всем. В те моменты, ночью, когда в кошмаре его не мучают давно разлетевшиеся прахом воспоминания, не слышится в полудреме стук дождя, когда все, что остается – пилить воспаленным взглядом потолок, от мыслей никуда не убежать. От себя не спрятаться. Это вполне мог быть Андрес Романдо. Мужчина был совсем не похож на того молодого маниакального ученого. Напротив, если бы не фотография в кабинете мамы, он никогда в жизни не признал бы в том угрюмом изуродованном шрамом лице маминого ассистента. На такие мысли наводила странная фраза Даниэля про «врага моего врага» и их многозначительные взгляды с Юнги. Андреса вряд ли теперь можно было назвать старым другом их семьи. Но ему недоставало главного. Мотива. На этот счет в голову не шла ни одна догадка или предположение. Вернее, их были миллионы – глаза разбегались. Но ни одна из них не была реальной, не складывалась в пазл, не имела под собой почвы. Ему жизненно необходимо получить ответы. Но он не станет торопиться. Намджун снова же может оказаться прав, и они сами придут к нему в руки. Но Чимин не понимает опасений брата. Кто из конкурентов отца может быть столь страшен, чтобы он боялся даже его имени? Тут список подозреваемых был пуст – Чимин даже чисто теоретически не мог представить человека, которого отец, и, соответственно, Намджун, стал бы бояться. Иногда начинает казаться, что братец просто навешал лапшу на уши, не желая рассказывать правду, а сыграть на банальном запугивании. Он так уже делал: отучил забираться на темный чердак, пугая сумеречными монстрами, живущими во мраке, под самой кромкой крыши. Из мыслей вырывает звонок. Он по инерции тянется к телефону, но с удивлением замечает, что вместо ожидаемого «Отец» на дисплее высвечивается «Мой будущий муж». Чимин зависает на подписи взглядом, лишь через мгновение находясь и принимая вызов. Было до невозможности странно: не так давно он сам звонил ему, не удостоенный даже поднятой трубкой, а теперь вдруг зачем-то так срочно понадобился мужу. – Алло, – отзывается он, прикладывая ухо к телефону. Он совсем не ожидает услышать не способную укрыться даже через помехи связи шаткую напряженность и зяблую взволнованность, такую непривычную для его ровного голоса: – Чимин… Только что мне звонил отец, – оповещает он, той самой манерой, словно оттягивая что-то неизбежное. Чимин впивается в кожаный край пальцами и невольно выравнивает каменеющий от напряжения позвоночник. – Твой отец, он… попал в аварию. Он сейчас в городской больнице, ближайшей от места происшествия. Я еду туда. Твой водитель отвезет тебя. Глаза расширяются в невольном ужасе. Как? Он ведь только что звонил ему! Чимин проверяет время пропущенного вызова, сомневаясь в собственной разумности, но – шестнадцать минут назад. Мысли начинают путаться. Закрадываются сомнения в реальности только что услышанных слов. Сидит в недоуменном онемении еще несколько мгновений. Его отец что? В следующую секунду он уже мчится по лестнице наверх, залетая к себе в комнату. Резко распахнутая дверь громко бьется о стену ручкой, но он не замечает. Позже и не вспомнит, когда успел натянуть на себя первую попавшуюся под руки одежду. По ощущениям – не прошло и доли секунды. Страх подгоняет его едким дыханием в спину и раскаленной плетью, чьи удары он почти чувствует под лопатками. Замирает он лишь у входа, у самой двери, пригвождённый к порогу громогласным раскатом. Гроза завязала на небе плотный узел свинцовых туч, хотя всего несколько минут назад на голубом полотне плясали лишь мелкие клочки ватных облаков. Покорно следуя своими тихими шагами за ней, в стекло начинает засекать дождь. Гроза и железные гончие смерти – пугающее сочетание. Но это не останавливает ни на секунду. Он не позволяет сомнению или этой пустой тревоге отобрать у него хоть одно лишнее мгновение. Словно все эти навязанные давно забытым страхом убеждения рассеялись прахом. На каждый страх найдется страх побольше. Он садится в машину и впервые в своей жизни просит водителя ехать побыстрее. Трудно усидеть на сидении, словно застеленном покрывалом из иголок. Это уже больше, чем нервная тревога, больше чем волнение. По-настоящему боится, потому что есть чего. Или нет. Возможно, нет ничего серьезного... Тогда почему Юнги был так напряжен? А что если?.. Что если последнее, что он сделал – тот звонок? Секунда, на которую он опоздал, именно она была той самой. Он упорно отгоняет все это. Накручивание ему сейчас нужно в последнюю очередь. Он достает из кармана телефон, но тот выскальзывает из по-нервному неловких рук. Прерывисто выдыхает, прежде чем приняться обыскивать колючий ворс, покрывающий пол салона. Нащупав рукой телефон, поднимает и трет экран о джинсы. Собирается снова набрать Юнги, но устройство, наскоро оповестив о закончившемся заряде, самовольно отключилось. Чимин раздосадовано прикрыл глаза. Вдох-выдох. Вдох – уже медленнее. И выдох – еще медленнее. Все нормально. Нечего названивать мужу – это бесполезно. Этим никак не помочь. Узнает все по прибытии. – Далеко до этой больницы? – тут же интересуется он. – Не меньше сорока минут, – лаконично оповещает водитель. Чимин терпеливо сжимает челюсть: сорок минут – чертовски огромный срок. Эти сорок минут обещают быть длиннее вечности и больше бесконечности. Злость на отца кажется сейчас такой смешной. Ему казалось, он давно потерял способность по-настоящему дорожить отцом. Сейчас он сполна ощущает, что это не так. Столько лет ржавевшая неприязнь, непонимание, недосказанность – шелушатся и осыпаются тонкой сухой коркой. На свету блестят собирающиеся мелкие алые капли. Это было так непривычно – невообразимо – бояться за отца. Это было слишком ново, и никак не удавалось совладать с собой – он просто не знал, что со всем этим делать. Он, как мантру, повторял, твердил себе, что его волнения пусты, но внутренняя дрожь все равно не отпускала. Взгляд никак не мог ни на чем задержаться: то выглядывал за окно, то пробегался по зеркалу, скользил по приборной панели, перебегал в другое окно. Он проклинал автомобиль, что полз слишком медленно, проклинал расстояние, что с каждой секундой ощущалось растущим все больше, проклинал время, которое бежало слишком быстро. Несколько раз он выпадал за его пределы, проваливаясь в мысли. Чересчур тяжелые, но не цепляющиеся ни за что, лишь оставляющие свои мимолетные царапины и снова уплывающие вдаль. Рано или поздно этим сорока минутам – сорока трем с половиной, как гласили электронные часы на панели – пришлось бы истечь. И, стоит машине затормозить, он сразу выскакивает наружу. Усердно ливший дождь быстро пропитывает футболку, вымачивает волосы. Стучит по коже, сбивая ритм напряженной дрожи, сбивая ритм сумасшедше колотящегося по ребрам сердца. Капли застилают глаза, заставляя часто моргать, переставлять быстрее ноги. Он не замечает ничего вокруг, потому что ничто сейчас не имеет значения. Он не слышит, когда кто-то кричит ему вслед «Молодой человек, бахилы!» Он подлетает к стойке медсестры, и совсем не узнает охрипший голос, вырывающийся из горла, когда торопливо выпытывает нужное направление. – Реанимация в конце этого коридора, – сообщает она, указывая в нужную сторону. Реанимация. Он напрягается еще сильнее, хотя казалось, сильнее больше некуда – осталось только треснуть и рассыпаться. Чимин останавливается, когда натыкается взглядом на Намджуна. Тот сидит на металлической скамье, выкрашенной в белый, и пилит стену напротив. По его взгляду, выражению, даже по не то расслабленной, не то безвольной позе ничего нельзя было понять. Рядом с ним стояли господин Джихек и Юнги. Пак не мог преодолеть себя и сделать еще шаг. Не мог пересилиться, чтобы пропустить вздох дальше по дыхательным путям. Вдруг стало понятно, почему он не так и сильно хотел звонить. Почему неведение казалось таким заманчивым. Он боится узнать. Но больше всего хочет избавиться от этого сковывающего конечности налета и получить свое облегчение. Поэтому большими шагами пересекает коридор реанимации, привлекая к себе их взгляды и требовательно пробегаясь по их лицам глазами. Останавливаясь на Намджуне. Что-то подкашивается внутри, когда, до этого невидящий, взгляд брата устремляется к нему. Такой далекий, холодный, но уязвимый. Его глаза блестят. Но Чимин твердит, как мантру: нет. Ему только кажется. Толькокажется. Пожалуйста. – Почти час назад его привезли сюда, – взирая исподлобья, бесцветно начинает Намджун. – И откачали довольно быстро. Он пришел в себя. Чимин со свистом выдыхает. Не слишком похоже на вздох облегчения. Скорее, опустошения. Напряжение отпускает так резко, что он едва не валится с ног. Опустивший взгляд вниз брат снова его поднимает. – Жаль, ненадолго. Пятнадцать минут назад он впал в кому. Только что его сердце остановилось. Каждое слово – гвоздь. Заколачиваемый в крышку гроба. Он вглядывается в бессильно опущенную голову брата. Поднимает глаза на Юнги, ожидая опровержения. Спрашивая: что он только что сказал? Потому что он, кажется, не услышал. Это же отец. Он просто не может… Напряжение еще не успело вернуться. Ни страх, ни боль. В этот миг осознание бродило далеко, и ни одна мысль не решалась приблизиться. Было так пусто и так тихо. Он не ощущал влажность своей кожи, прилипшую к телу футболку, а голова со своей легкостью витала прямо под потолком, словно он был пьян. Но он не был. А она все равно кружилась, как на карусели. Он не чувствовал биение сердца, будто оно не колотилось судорожно в грудной клетке. Одна неосторожная мысль прорвала плотину. Всего несколько слов, даже не обретших плоти звучания: секунду назад отец был жив. Для него. Но черта пересечена, не переступить ее назад. Всего чертовой секунды не хватило, чтобы поднять сраную трубку. Секунда истекла. Простая мысль прострелила голову насквозь, как пуля. Время смерти уже прозвучало. Что угодно имеет смысл, хоть какое-то значение, но только до. После – ничего. Он ощущал, как закладывало уши, как мутнело перед глазами, как замерли легкие, не пропускающие внутрь кислород. Снова просыпалась злость. Он не понимает, на что. Но она разгорается, пожирает все, до чего дотягивается, извивается и гнется, как языки пламени. Выжигает. – Но он оставил тебе это. Успел оставить, – не поднимая глаз, продолжает Намджун. Между указательным и средним пальцам его едва подрагивающей руки зажат сложенный пополам листок. Чимин жутко не хочет брать его, но так же сильно его сжирает любопытство. Оно очень похоже на голод, словно блеклый брат-близнец. Словно его тень. Он забирает листок, и пальцы самовольно его разворачивают. Ему даже не сразу удается различить буквы, они не собираются в слова. Ему страшно вчитаться. Прочитать первую строчку, даже будь там простое обращение. Он до боли прикусывает нижнюю губу, заставляет себя напряженно и уперто вглядеться в первые буквы: «Правду переоценивают, знаешь. И ты ее переоцениваешь. Все гонятся за ней, совсем не понимая, что так или иначе, от нее не сбежать никому. И тебе тоже. Намджун рассказал о твоих расспросах. Как бы я ни хотел, я знал, что рано или поздно ты начнешь спрашивать. Чем усерднее я пытался скрыть это, тем меньше у меня получалось. Правда в том, что я люблю тебя, Чимин. Ты мой сын, всегда им был и никогда не перестанешь быть – и это твое проклятье. Я знаю, ты часто думал, что совсем мне не нужен. Я разучился любить в тот день, когда любовь растоптала меня и не оставила мокрого места, но, увы, я не разучился чувствовать ее. Ты самое дорогое из всех сокровищ, которые когда-либо мне доставались. И совсем не потому, что ты ее сын. А потому что мой. Почти двадцать два года я делал все, что мог. Я защищал тебя любой ценой, какую мог заплатить. Но мир вокруг намного сложнее, чем тебе кажется. Он более жесток, чем ты видишь. Я знал, что давно пора рассказать – сохранить тайну навечно все равно не удалось бы, к сожалению. Но каждый раз осознавая это, я глядел в зеркало, вглядывался в свое отражение. «Он же твой маленький мальчик», – твердил я ему. – «Еще слишком рано. Еще не время». «Не сегодня», – всегда соглашалось оно. Я не мог позволить тебе жить в страхе, не мог разрушить так старательно возведенный мир вокруг тебя. Твое спокойствие и наивная невинность были для меня слишком дороги. Глядя на все это, мне переставало казаться, что я борюсь ни за что. Ты, наверное, посмеешься, но все, что я делал, все, что я имею, все это – ради тебя. Хочешь верь, хочешь нет. Я осознал, что время пришло, когда понял, что тормоза моей машины испорчены. Но судьба решила посмеяться надо мной, и тогда, когда ты нужен был больше всего, ты не взял трубку. Сейчас ты едешь, я знаю, но также я знаю, что не успеешь. Откуда такая уверенность? Просто судьба всегда доводит свои шутки до конца. Знай, я сделал все, что мог, что от меня зависело, чтобы в этой аварии не пострадал больше никто. Как ты знаешь, твоя мать искала лекарство от рака. Вернее, собиралась когда-то. Много лет она провела в лаборатории, изучая его. Наверное, она и вовсе утратила свою первоначальную цель. Потеряла себя за возможностями, ослепившими взор. Совсем забыла, ради чего все начала, и в момент, когда яростный огонь чистого ученого любопытства горел в ее глазах, поздно было вспоминать. Ее творение было даром настолько, насколько же было проклятием. Она слишком поздно поняла, что открыла ящик Пандоры. Так или иначе, ее ждал тупик. И когда за ее работой явился человек, в чьи руки она не должна была попасть, твоя мать без сомнений сожгла дело всей своей жизни. Да, пожар в офисе – ее рук дело. В ту ночь, когда она уехала, она уехала заметать следы и уничтожать любые доказательства существования проекта «Феникс». Теперь и не важно, что это за проект. Важно, что тот человек, который убил за него твою мать, верит в существование того, чего давно уже нет. И мы в опасности. В настоящей опасности. Ты думаешь, что я продал тебя Минам. Как бы я хотел, чтобы все было столь просто. Нет, я заплатил им, и готов был бы заплатить в десять раз больше. Потому что мои силы исчерпаны – я больше не способен защитить тебя. И если кто-то в этом мире и может, так это они. Не думай, мой мальчик, что ты остался один. Уж об этом я позаботился. У тебя есть Юнги, и он будет какой-никакой, но новой семьей. Все лучше, чем одиночество, поверь мне. Держись Минов, сынок, и, возможно, буря, что придет, не заберет тебя. Ты не слушал никогда, послушай хоть в последний раз. Я все еще жду тебя. Надеюсь, смогу сказать все это сам. Так или иначе, теперь ты знаешь, в чем правда». Закончив читать, он все еще взглядом прожигал листок насквозь, надеясь, что тот и в самом деле загорится. Он задыхался от странного ощущения. Знакомого, а может быть и нет. Ощущения быстро бегущей по венам вины, вины за то, что он не успел сказать те слова, которые не звучали уже десяток лет. А, может, не звучали никогда. Я тоже люблю тебя, папа. Признал слишком поздно. Принял с опозданием. И словно не было той возведенной высоко, ледяной стены. Словно не было колючих взглядов и ядовитых слов. Не было рва и последних тринадцати лет. Он вновь тот девятилетний мальчишка, потерявший отца из виду на похоронах. Мир раскалывался на осколки. Он сам безвозвратно рассыпался. Душа трещала и разваливалась на части с такой головокружительной, режущей острее ножа болью. Он чувствовал руки Юнги, сжимающиеся на плечах до боли, до красных и синих пятен в судорожной попытке утешить, успокоить. Собрать по частям и взять хоть маленькую толику безграничной головокружительной пытки себе. Они сжимались словно бы не на его теле. Будто он вытек из него безвольной жижей, оставив оболочку, будто оторвался от земли и удержаться больше было не за что.