Предназначенные звёздами

      — Думаю, это хорошо.       Чимин со вдохом распахнул глаза. Пустота.       Голос шёл из темноты — пустой, окружающей его со всех сторон, однако всё равно она была наполнена приглушёнными разговорами. Множество голосов говорили обо всём, смотрели за разворачивающимися повсюду событиями; они существовали, гудели, пели и заикались.       Но это ведь на самом деле была не темнота. Не настоящая. Чернота разбавлялась красиво мерцающими вдалеке пятнами света, каждое из которых словно звучало своим собственным неповторимым голосом: тусклые точки шептали, более яркие говорили громче. А сквозь этот гул пробивался один голос. Один голос, который звучал чуть загнанно, а ещё как-то слегка знакомо, будто спустя вечность дружбы. Или с какой-то близостью, как будто от раскрытых друг другу секретов и разделённых надежд.       — Это хорошо, — заговорил голос снова, — что мы с тобой существовали вот так в одно и то же время.       Вспыхнул такой яркий свет, что Чимину пришлось зажмуриться — а когда он снова открыл глаза, то звуки вернулись. Разговоры, шепотки, размышления и жалобы… но этот голос исчез. Никакого учащённого дыхания. Он думал, что ещё при первых услышанных словах ступил в пустоту, но тогда одиночество не ощущалось и вполовину столь остро, как сейчас.       Чимин со вздохом закрыл глаза, уступая одиночеству.       Холод впивался в кожу. Он пытался открыть глаза, но замёрзшие на ресницах слёзы не позволяли, он не мог, не мог. Было слишком холодно, сила гравитации тянула вниз слишком сильно, и получалось только падать. («Ты ушёл, не попрощавшись», — прошептал голос в голове.)       Жар обжёг внезапно. Языки пламени облизывали его, а он не осмеливался открыть глаза. Хотя холод до этого причинял боль, но жар оказался намного больнее и сильнее — сильнее, чем вся боль, которую он раньше испытывал. Однако где-то глубоко внутри он знал, что оно того стоит. Он не мог вспомнить, почему, но был твёрдо уверен. («Я не могу выдержать так вечность», — прошептал голос в голове.)       Когда он всё же заставил себя открыть глаза, яркость оказалась практически чрезмерной — сияло море, солнце отражалось от плотной дымки, висящий в воздухе водяной пар улавливал свет и собирался вокруг частиц пыли и льда, превращаясь в пористо-слоистые облака. («Теперь я понимаю», — прошептал голос в голове.)       В поле зрения появилась земля, которая с каждой секундой приближалась. Чимин ощущал боль более сильную, чем когда-либо, но где-то глубоко внутри знал, что она того стоит. И по-другому он бы не поступил.       («У меня не получится», — прошептал голос в голове. «А я не хочу уходить, не попрощавшись».)       Чимин со вздохом закрыл глаза, уступая определённости.       Чимин со вздохом открыл глаза, и время пронеслось мимо него. Вырастали здания, поверх грязи закручивались улицы. Потоки размыли землю, оказались замощены, потом снова раскрыты. Он медленно шагал сквозь мир в окружении мерцания. Люди рождались, жили, смеялись, плакали, ранили друг друга; они были совершенны и несовершенны, и в конце каждый с шелестом исчезал из существования, будто никого и вовсе не было — только рябь поднималась вверх по ткани мира, ведь каждая жизнь оставляла на ней свой след.       Время проносилось мимо, люди рождались. Люди жили и умирали, словно цветы — раскрывались поутру и увядали столь же быстро. Взрывались фейерверками, а потом рассыпались в пыль.       Земля под ногами вертелась, голова кружилась, он ощущал себя потерянным. Он что-то искал, но когда посмотрел на свои руки, то увидел, что они исчезали, становились полупрозрачными и просвечивающими. Они постепенно тускнели — каждый раз, когда очередной человек рядом увядал, падал и умирал.       («Я хотел убедиться», — прошептал голос в голове. «Я хотел убедиться, что ты сможешь вернуться домой».)       Чимин со вздохом закрыл глаза, уступая неопределённости.       — Думаю, это хорошо.       Чимин со вздохом открыл глаза. Утро.       Голос звучал откуда-то сверху — он посмотрел и увидел яркую и сияющую, словно солнце, женщину. Она улыбалась так, будто он был единственной хорошей частичкой в мире одиночества и пренебрежения. Она светилась и сияла, как солнце, но очень быстро таяла — свет в её глазах колебался и мигал, словно боролся за эти последние моменты жизни.       Он посмотрел вниз, на их сцепленные вместе ладони. Её рука была очень маленькой и хрупкой. У Чимина самого ладони были маленькие, но у неё ещё меньше: кости тонкие, а кожа чуть ли не полупрозрачная. Он знал, что это угасание — не плод воображения; что этот человек — яркий и сияющий, словно солнце — увядал, как и остальные, рассыпался взорвавшимся фейерверком. Пламя в её сердце умирало, и он практически видел, как оно сначала бьётся раскалённо-белым, потом становится жёлтым, а после холодно-красным.       — Мы все что-то ищем, — сказала женщина, поворачивая свою руку в его руке, их пальцы переплелись в узел, который Чимин никогда не хотел распутывать. — Мы не узнаем, что это, пока не найдём. Но всё равно я считаю это чудом.       Она расцепила их руки, потянулась кончиками пальцев (сухими и тонкими, как пергамент) и стёрла со щёк слёзы, которые он и не помнил, чтобы выплакивал.       — Я думаю, это чудо, — повторила женщина, а её дыхание участилось, лёгкие с трудом качали воздух, — что мы существовали здесь вместе.       («Я бы отдал всё, — прошептал голос в голове, — только чтобы сказать тебе, что теперь я понимаю».)       Чимин со вздохом закрыл глаза, уступая угасающему пламени в сердце женщины.       Ветер здесь был холодный, висел плотный туман, влага тяжело оседала на коже. Может, шёл дождь, но он не мог вспомнить — вода текла ручейками сквозь волосы, по лбу, вниз по щекам, по горлу и шее, спускалась под одежду и пробирала холодом до костей. Когда Чимин провёл по губам языком, на них оказался не только дождь — влага была солёной и странной, будто морская вода. Как слёзы.       Чимин со вздохом открыл глаза. Шторм.       Он не помнил, чтобы когда-то видел такой шторм. Не под таким углом: облака висели сверху, вокруг него, и внизу тоже. Под руками оказался холодный, скользкий и влажный от дождя металл, зазубрины которого впивались в пальцы. Он висел там, сопротивляясь силе гравитации.       Чимин смотрел вниз, а сверху трещали молнии, освещая серую воду, виднеющуюся под ним в сотнях метров. Жар его сердца дрожал в ответ на раскаты грома.       Он был потерян. Он был один. Он не мог допустить даже мысли, что выдержит вечность — только не так. У него не было ничего и никого. Мир оказался тёмным. Мир оказался штормом. И в этом мире не было ни одного способа сбежать, кроме единственного выхода — финальной дороги, которую выбрала женщина. Той, что утопила жар в её сердце, словно свечу на дне миски; той, что потушила её, даже когда женщина сияла и светилась, словно солнце.       Он держал её за руку. Он держал её близко, пальцы сплелись в узел, который он не хотел бы никогда распутывать, но она всё равно потухла сгоревшим фейерверком. Она улетела от него, ушла, даже не попрощавшись, и теперь он оказался в самом сердце шторма с жаром в сердце, которое отчаянно пыталось найти что-то, чего он никогда не понимал.       Ему нужно было что-то найти. Она тоже искала, и только когда в ней погас свет, Чимин увидел это в её глазах. Женщина умерла, пытаясь это что-то найти, а теперь он вот оказался с металлом под руками. Облака висели над ним, вокруг него и под ним. Он искал что-то, чего никогда не понимал — то, что украло солнце с его неба. Он искал, но не верил, что когда-нибудь найдёт.       Поэтому он решил искать выход, который хотя бы знал, как найти.       («У меня не получится», — прошептал голос в голове. «Прости».)       Чимин со вздохом закрыл глаза — уступил.       Сдался.       Отпустил.

------------------------------------

      Чимин со вздохом открыл глаза. И…       Тут же потерялся. Он оказался сонный, в тепле и комфорте, но всё же потерянный. Потому что он не знал, где он. Он не знал, кто он. Сон, после которого он только что проснулся, до сих пор нашёптывал где-то в глубине сознания, но уже ускользал. Чимин оказался сонный, в тепле и комфорте, но не знал, где он, и кто здесь рядом с ним.       Он открыл глаза. Потерянный, но не одинокий. Чимин повернул голову и увидел рядом Юнги. Юнги был здесь, он до сих пор спал. Тусклый свет отражался от его кожи слабым мерцанием (она слегка поблёскивала от пота; под одеялом рядом с Чимином жар собрался настолько густой, что практически невыносимый), и он почти светился сам по себе. Тускло и слабо, но с каждым вдохом словно мерцал. Чимин потянулся, аккуратно вытер пот со лба Юнги — кожа у него оказалась тёплой, скользкой, и вместе они засветились. Рука Чимина отразила этот странный свет, из-за которого Юнги выглядел ярким и сияющим, словно солнце.       Предыдущая ночь пробивалась сквозь щели сознания, выгоняя из разума сон и заполняя пространство криками, болью и непониманием. Воспоминаниями о том, как в него попал снаряд на палубе, о пламени в руке Тэхёна, о защитном сиянии вокруг корабля. О незнакомых закутанных в чёрное фигурах на другом корабле, бесшумно появившемся из тумана.       Юнги. Который просил остаться. Который умолял его остаться.       Чимин опустил взгляд на своё плечо, коснулся руками того места, где ожидал найти открытую рану — но нет. Может, там и оказался серебристый шрам, который сияет в тусклом свете, отражающемся от кожи Юнги, но больше ничего. Никакой раны. Чимин попытался пошевелить рукой. Она слушалась неохотно, однако не болела.       Юнги. Его прижимающиеся губы. Тепло в его руках. Отчаянные выдохи и просьбы остаться.       Простыни оказались запачканы его собственной кровью. Юнги спас ему жизнь. А разрезанный свитер валялся на полу рядом с кроватью. Нож, которым Юнги его разрезал, так и остался на ближайшей полке. Одеяло было тёплым, и его тепло смешивалось с жаром Юнги и с жаром Чимина — эту теплоту они создали вместе. Юнги блестел от пота и слабо сиял, а Чимин рядом с ним чувствовал себя дома.       Сон исчезал, ускользал как песок сквозь пальцы, но одиночество оттуда сильно давило. Воспоминания, как Чимин всё время искал то, чего не понимал. Он был одинок, потерян, напуган, и всё время искал. Это чувство до сих пор съедало его изнутри, но боль была фантомная, как память о старой ране. Сон был пропитан этой болью, наполнен отчаянием, одиночеством и уверенностью в том, что он никогда не отыщет дом…       Но Юнги срезал с него свитер. Юнги спас его. Юнги просил остаться с небывалым отчаянием, целовал, возвращая в него жизнь, двигался рядом так, как никто до этого — и теперь вместо одиночества, отчаяния и уверенности в том, что он никогда не найдёт путь домой… теперь Чимин находился дома.       Кровать была тёплой. Кожа Юнги была скользкой, блестящей от пота, и сияла в слабом свете. На простынях была кровь, рука у Чимина плохо гнулась, изнутри съедало ощущение одиночества, словно старая рана, но он находился дома.       Он искал что-то, чего никогда не понимал, а теперь ничего не мог с собой поделать — он чувствовал, будто нашёл это.       Когда он наклонился и прижался поцелуем к виску Юнги, тот в ответ вздохнул, не прекращая пребывать в глубоком сне. Он подался ближе, глаза под закрытыми веками мерцали. Его кожа отражала свет и сияла в темноте. Пальцы на запястье Чимина на мгновение чуть сжались, а потом хватка ослабла, отпустила, и рука упала на кровать.       — Думаю, это может быть настоящее чудо, — сказал Чимин приглушённым голосом, — что мы существовали здесь в одно и то же время.       Юнги, не просыпаясь, перевернулся и зарылся лицом в подушки. Его кожа сияла, он был прекрасен. Он был чудесный. Он был домом.       На поиск рубашки ушло некоторое время, но Чимин отыскал-таки одну и накинул её в почти кромешной тьме. Он пытался не шуметь, чтобы дать Юнги поспать, чуть рыкнул от недовольства, когда негнущееся плечо отказалось полностью распрямляться, а потом споткнулся о кресло и почти перевернул целую стопку больших книг.       Дверь под рукой открылась легче, чем когда он проснулся в этой комнате впервые несколько дней назад, но на этот раз мир снаружи оказался почти таким же тёмным, как и внутри. Воздух был тёплым и плотным от тумана — или, может, от дыма — а облака вокруг странно подсвечивались снизу красным.       — Я смотрю, Юнги тебя подлатал.       Чимин поднял голову. Тэхён сидел на бочке около края палубы, рассеянно перекатывал по костяшкам большую медную монету, задумчиво жевал нижнюю губу и наблюдал за блеском металла.       — Наверное, — ответил неуверенно Чимин. Дым попал в горло, и он кашлянул. — Сколько сейчас времени?       — Почти рассвет, хотя отсюда и не скажешь. Ты лежал в отключке почти целый день, — Тэхён улыбнулся ему, подкинув монету в воздух большим пальцем. Потом поймал её на ладонь, а пальцами свободной руки оттянул ворот своей тонкой хлопковой футболки. — Дым тем хуже, чем ближе ты подходишь к пламени, — сказал. — Если не привык к такому, то лучше попытайся некоторое время подышать через ткань одежды, а я попробую найти тебе какой-нибудь платок. Будет нехорошо, если мы тут свалимся с антракозом*, правда?       Чимин только пожал плечами, натянул ворот рубашки на нос и рот, подошёл ближе и уселся на соседнюю бочку рядом с Тэхёном.       — Что ты делаешь?       — Фокусы, — ответил тот. Он снова подбросил монетку в воздух, потом легко поймал её двумя пальцами и снова начал перекатывать взад-вперёд по костяшкам. — Ты знаешь, что Юнги подобрал меня с улиц Капитолия пару лет назад? Я там с помощью ловкости рук обчищал карманы, чтобы прокормиться. Ну, типичное занятие для уличного мальчишки. Он сказал… — Тэхён нахмурился, вспоминая. — Он сказал, что я ему кого-то напомнил.       — Капитолий, — отозвался Чимин, пытаясь не думать о том, что такому впечатлительному, озорному и привязчивому Тэхёну приходилось ради еды воровать на улицах. — Это же… то место, куда мы сейчас направляемся, да? А почему именно в Капитолий?       — Так было не всегда, но когда огонь начал распространяться, даже знати пришлось подняться в небо. Видишь его? — монетка замерла на секунду, удерживаемая между указательным и большим пальцем. На ней оказался отчеканен профиль настолько же царственный, насколько и молодой, но рассматривать его Чимину позволили лишь мгновение, потому что Тэхён снова щёлкнул по краю монетки и закрутил её на руке. — Это последний принц династии. Исчез через десять лет после того, как пламя поглотило поверхность.       — Он исчез? — Чимин растерянно моргнул. — Погоди, пламя…       — Нет больше принца, — рассеянно кивнул Тэхён, и монетка мелькнула в его пальцах. — Король умер за пять лет до его исчезновения. И никакой больше знати. Чёрт, да даже правительства не осталось. Знаешь, сейчас у нас что-то вроде анархии. Душители ведут себя так, будто они правят небом, но на самом деле все делают, что хотят, да так и существуют, — он снова замолчал, разглядывая лицо на монете. — А вообще, он симпатичный. Жаль, что умер.       — Ладно, — выдавил из себя Чимин, оттянув воротник ото рта, чтобы голос был лучше слышен. — Но ты ещё говорил, что пламя поглотило поверхность…       — Эй, Тэ, — они оба вздрогнули от неожиданности и посмотрели наверх. К ним сквозь дымку приближался Сокджин с двумя большими чашками в руках. — Я приготовил кашу. Взял для нас обоих, но, судя по всему, пациент проснулся, так что ты можешь сходить и положить себе сам, хорошо?       Тэхён что-то пробурчал себе под нос, хотя вроде бы нечто дружелюбное. Он легко спрыгнул с бочки и спрятал монетку в карман:       — Здесь всё равно слишком дымно, — крикнул он через плечо, шагая по палубе к ведущим вниз ступенькам. — Лучше поем внизу в грузовом отсеке.       Сокджин протянул одну чашку Чимину:       — Простая каша, — объяснил он, забираясь на ту же самую бочку, которую освободил Тэхён. — Мы все устали, но есть нужно, — он взглянул на закрытую дверь каюты Юнги и задумчиво сунул ложку каши в рот. — Капитан до сих пор не пришёл в себя?       — Ага, — Чимин посмотрел на свою чашку на коленях и рассеянно помешал её содержимое. — Он… он спит, да. Это… эм…       — Задавай вопросы сейчас, — спокойно протянул Сокджин, облизывая ложку. — Юнги может быть довольно скрытным, а Тэ всё переврёт и превратит в сказку, если дашь ему волю. Что ты хочешь знать?       — Тэхён сказал, что раньше была знать. Принц, — Чимин закусил губу. — Но потом пламя поглотило поверхность, и через несколько лет принц исчез.       — И что же ты хочешь знать о принце?       — О пламени, — поправил Чимин. — В каком смысле оно поглотило поверхность? Наступил момент тишины, во время которого задумавшийся Сокджин зачерпнул ложкой ещё каши.       — В принципе, смысл прямой, — ответил он спустя несколько секунд с полным ртом. — Это случилось… лет триста назад. В Землю влетела упавшая звезда. С того времени сохранилось не особо много записанной истории, но сезон тогда стоял сухой. Звезда оказалась слишком горячей, и после удара о поверхность её пламя расползлось всюду, — пожал он плечами и размашистым жестом указал на странный красный свет вокруг них. — Люди пытались сражаться с огнём, но это было пламя звезды. Слишком горячее. В нём содержалось слишком много магии. И в итоге люди поднялись в небо, чтобы переждать его.       — Переждать? — Чимин поставил кружку на рядом стоящую бочку, спустился на палубу и подошёл к её краю, всматриваясь в облака. Мимо него вверх пролетел горячий поток воздуха; внизу за дымкой блестел красный свет. — Целых триста лет? Как огонь может до сих пор гореть?       — Ты что, пропустил ту часть, где я сказал про слишком большое количество магии в пламени, не позволяющей его потушить? — Сокджин улыбнулся той забавной улыбкой, которая изгибала только один уголок его рта. — В этом и есть суть магии. Она во всём и везде, её нельзя уничтожить. В лучшем случае ты можешь некоторое время её контролировать, научиться направлять в полезное русло. Как вот Юнги, — добавил он, кивнув на плечо Чимина. — Я не мог не заметить, что ты не мёртвый. И даже почти не покалеченный.       — Это была магия? — ну конечно, это была магия, идиот. — А ты с этими щитами, и огненные шары у Тэ…       Сокджин повёл плечом, многозначительно указав на оставленную Чимином чашку с кашей:       — Слушай, я не знаю, откуда ты…       — Ты не один такой, — прохрипел тот, запрыгивая обратно на бочку.       — Но здесь магия — это полагаю… часть всего, — Сокджин чуть изогнул рот на секунду, пока думал. — Чтобы использовать её, требуется много усилий, времени и тренировок, но все на Водолее должны что-то уметь ради общего блага. Это приказ капитана. Я могу создавать барьеры и немного контролировать огонь — я с помощью него готовлю на этом деревянном корабле, наполненном водородом. Тэ учится использовать огонь в атакующих целях. Пока получается не особо хорошо, но он ещё молод. А на это требуется долгое время.       — Кажется, те люди в масках управлялись с магией довольно хорошо, — заметил Чимин, пытаясь не встречаться с Сокджином взглядом. — Тэ назвал их Душителями.       Сокджин застонал:       — Да, их просто куча. Причём в половине случаев даже непонятно, что им надо: иногда кажется, будто они торгуют людьми, иногда охотятся только за припасами. А бывает, ты можешь пролететь через огромный флот их кораблей, и они на тебя даже не посмотрят. Но действительно, на многих судах Душителей есть те, кто умеет пользоваться магией, и большинство тех, с кем я имел несчастье сталкиваться в прошлом, предпочитают лёд. Хотя ледяная стрела, которую ты словил собой, это явно что-то новенькое. Я раньше таких не видел.       — Ну, — протянул Чимин, слегка поведя непослушным плечом, — рад оказаться полезным. А что они хотели в этот раз?       Если бы он не присматривался специально, то и не заметил бы, как рука Сокджина замерла всего лишь на мгновение на пути ото рта к каше.       — Кто знает, — рассеянно отозвался он, не поднимая глаза. — Они обычно сначала стреляют, а только потом спрашивают. Если бы Юнги не выкинул эту глупость и не спустил нас в Дамоклоиды, мы бы сейчас наверняка были рабами на их новеньком корабле, по форме подозрительно напоминающем Водолея.       Чимин оглянулся на черноту вокруг, где виднелись колонны, которые он различал всё отчётливее по мере того, как привыкал к дымке.       — Дамоклоиды? — переспросил он. — Мы здесь сейчас находимся? Что это за место вообще такое?       — Технически, — Сокджин поморщился, — это вроде бы горный хребет с сотнями или вообще тысячами каменных колонн высотой в сотни метров. Они настолько отвесные, что огонь не может добраться до растительности наверху. Внутри большинства колонн есть какие-то прожилки магнитной руды, поэтому корабли обходят это место стороной — тут сбиваются все приборы, так что если попадёшь сюда случайно, то выбраться будет адски сложно.       — Но Юнги может нас вывести?       — Он делал это раньше, — негромко ответил Сокджин. — Он провёл здесь так много времени, что ему никакие навигационные инструменты теперь не нужны. Он сам себе компас.       — Тэ сказал, что Юнги подобрал его несколько лет назад на улицах Капитолия, — Чимин пошкрябал ложкой по стенкам своей кружки. — Сколько…       — Сколько я уже с Юнги? — Сокджин снова поморщился. — Наверное, на пару лет больше, чем Тэ. Он, когда присоединился, был ещё совсем мальчишкой. А Юнги на тот момент варился в этом всём уже много лет, прежде чем наши с ним пути пересеклись. Я владел специальностью щитовой магии, но некого было защищать, а у него был корабль и никого, кто помог бы против Душителей. На Водолее раньше экипажа было больше, однако мы с Тэ… думаю, мы с Юнги останемся до самого конца.       — Да? Почему?       — Потому что я единственный, кто способен вывести нас отсюда наверх, — прозвучал голос, едва перекрывший звук открывшейся двери каюты, которая распахнулась с такой силой, что стукнулась в стену и отскочила обратно.       Юнги заковылял на палубу. Рукава свитера у него были подвёрнуты, на руках осталась засохшая кровь (коричневые пятна на костяшках), кожа выглядела тонкой и бледной. Даже в такой темени и дыме он, казалось, отражал скудный свет, каждый заблудившийся лучик которого ловила покрытая потом кожа. Юнги взглянул на Сокджина из-под усталых век:       — Ты готов сваливать из этой адской дыры?       — Весь день уже готов, — ответил тот и легко спрыгнул с бочки. — Кое-кто из нас не потратил всю энергию, разбираясь с Душителями. Или в данном случае вернее будет сказать, с последствиями их атаки, — добавил он, не глядя Чимину в глаза. — Ты в порядке после всего случившегося? Выглядишь немного… истощённым.       Юнги на короткое мгновение стрельнул глазами в сторону и поймал неловкий взгляд Чимина, но быстро отвернулся с чуть порозовевшими кончиками ушей:       — Без разницы, сколько раз приходится это делать, — пробормотал он, разминая запястья обеих рук, — лечение всё равно меня выматывает.       — Вот как, — Сокджин подхватил обе кружки. — Тогда я пойду позову Тэ. Нам понадобится скинуть балласт, чтобы выбраться, и он нужен на палубе, — он хитро изогнул бровь: — Веди себя хорошо, пока меня нет.       — Я всегда веду себя хорошо, — выдал Юнги ему вслед, оттирая засохшую кровь с рук о свои синие бриджи. — Иди зови уже моего второго помощника, пока я тебя в должности не понизил.       — Ты светишься, — пробормотал Сокджин ему на ухо.       — Уйди прочь, — прошипел Юнги в ответ, сильнее сжав штурвал. — А то из-за тебя врежусь в какую-нибудь колонну, и тогда до Капитолия не долетит никто.       — Не могу не задумываться, конкретно это свечение посткоитальное, или просто…       — Сокджин, — Юнги не сдержался и рявкнул. Выбираться из Дамоклоидов ему было сложно даже в отдохнувшем состоянии, без шипения над ухом, и когда всё внимание на себя не перетягивал Чимин, который стоял на палубе и в полном восторге наблюдал за тем, как корабль тихо летит сквозь лес каменных колонн. — Иди, займись чем-нибудь полезным, и хватит клеветать на мой член.       — Так ты уверен, что свечение не посткоитальное?       — Сокджин, я тебя реально понижу.       Тот понимающе кивнул:       — Хорошо. Пойду, помогу Тэ с балластом, а потом проверю, есть ли у тебя в каюте масло. Ну знаешь, на всякий случай.       Юнги реально хотелось просто закрыть глаза и игнорировать Сокджина, но тогда они бы врезались в гору и все погибли. Поэтому он оставил их открытыми, и просто пытался не краснеть от того, с каким благоговением на него смотрел Чимин, когда корабль пронёсся мимо последней колонны и взмыл вверх из плотного дыма.       — Я в порядке, — пробурчал Юнги себе под нос, тяжело опускаясь рядом с Сокджином.       — Да, я вижу, — тот сказал это таким материнским и одновременно холодным тоном, какой получался только у него. — Осторожно, тут ещё одна ступенька. Тэ, ты поменял простыни?       На палубе послышался стук, однако Юнги не мог заставить себя поднять голову — слишком уж он устал. Вымотался. И всё равно спотыкающуюся походку Тэхёна он узнал бы везде. Парень сейчас весь стал угловатый, явно ударился в рост. (Он рос слишком быстро.)       — Ага, — ответил Тэхён. — Чимин застилает новые. А нужно…       — Просто кинь грязные под палубу, — грудной голос Сокджина загремел внутри головы Юнги. — Я побуду у штурвала, пока капитану не станет лучше. Чимин!       Звук открывающейся двери — его двери, двери в его собственную каюту, петли которой он давно хотел смазать, но вечно забывал — а потом Чимин, его звук, его запах. Ощущение — будто тепло от свечи в темноте. (Может, всё дело было в жуткой усталости — Юнги чувствовал себя почти мёртвым — но у него было такое чувство, словно он мог бы следовать за Чимином, как за маяком, который выведет его на берег.)       — Убедись, что Юнги ляжет в кровать и останется там, ладно? Он говорит, что с ним всё хорошо, но это неправда.       — Я в порядке, — пробормотал Юнги, отказываясь от помощи Сокджина… а потом споткнулся и опасно покачнулся, потеряв равновесие.       — Понял, — отозвался Чимин и… поймал его. Чимин его поймал. Руки обвились вокруг его грудной клетки, подмышками, дыхание задело ухо. Чимин поймал его, и Юнги чувствовал теплоту, которая казалась правильной. Он чувствовал усталость. — Ты в полном порядке. С тобой всё хорошо. Но надо идти спать. Ладно?       — Ага.       Он вздохнул. Глубоко вздохнул. И позволил Чимину повести себя, затянуть в комнату. Там Чимин на секунду остановился около стола, чтобы ему было на что опереться, стащил с него свитер, расстегнул бриджи, раздел до нижнего белья, а потом аккуратно потянул за собой. Юнги вдыхал запах его кожи те полсекунды, что они были рядом, прежде чем его опустили на кровать с уже чистыми простынями. Без крови. Он приоткрыл глаза:       — Ты останешься?       Чимин, который наклонился вперёд, чтобы накрыть его одеялом, так и замер:       — А ты хочешь, чтобы я остался?       — Ты меня не слушаешь, — Юнги был слишком уставшим, чтобы смущаться. Слишком вымотался, чтобы отрицать перед самим собой, чего хочет. В чём нуждается. Он поднял одну руку и протянул её через бесконечное пространство между ними, слабо обхватил запястье Чимина. — Я же всё время прошу тебя остаться со мной. Разве сейчас ситуация другая?       Секундная тишина — а потом Чимин засмеялся. Тихо и приглушённо, больше похоже на растерянный выдох, но всё же это был смех. И он сел на край матраса, позволив Юнги держаться за своё запястье:       — Хоть раз сознание теряю не я, — заметил он, зарываясь пальцами своей свободной руки в сияющие оранжево-золотые волосы. Словно пламя в темноте. — Это что-то новенькое. Не я теперь девица в беде.       — Никакая я не девица, — возмутился Юнги, сжав его запястье чуть сильнее. — Просто я устал, потому что много трудился, это не…       — Я знаю, — перебил Чимин осторожным голосом. Нежным. Будто бы на самом деле знал. Он провёл на этом корабле всего несколько дней, но был словно пламя в темноте, и Юнги казалось, что когда Чимин смотрит на него, то видит насквозь. Что заглядывает в самые тёмные уголки разума и сердца, во все секреты. Во все обиды, которые он лелеял десятилетиями. — Я знаю, Юнги. Всё в порядке.       — Я доставлю тебя домой, — пробормотал он. — Не переживай. Я… я найду способ, ладно? Как-нибудь выясню. Я доставлю тебя домой, тебе не придётся жить на этом чёртовом корабле в большом облаке долбаного дыма до конца своих…       — Я не знаю, как вернуться туда, откуда я пришёл, — снова перебил его Чимин. Облизал губы. Посмотрел вниз, на своё запястье. Аккуратно перевернул свою руку, их пальцы переплелись в узел, который Юнги никогда не хотел распутывать. — Но я не знаю, действительно ли то место было мне домом.       Дыхание застряло у Юнги в груди. Ладонь Чимина в его руке выглядела такой маленькой. Кожа была прохладной, а жизнь, будто бы пламя свечи, ярко горела и светилась, словно солнце под кожей.       — В каком смысле?       И тогда Чимин наклонился — а Юнги не мог отстраниться. Даже будь у него силы, он бы не смог заставить себя, поэтому когда губы Чимина встретились с его собственными, он просто застонал и погрузился в поцелуй. Позволил Чимину себя целовать, позволил проникнуть языком в свой рот, обхватить рукой челюсть, чтобы слегка приподнять лицо.       В самом начале Юнги не мог оторвать от Чимина взгляд, потому что в нём было что-то притягивающее: какая-то искра, пламя под кожей. Что бы ни привлекало его внимание тогда, оно в Чимине так и осталось, но сейчас вместо того, чтобы отвлекаться на мерцание до сих пор непонятного света, Юнги отвлекался на Чимина. Просто на самого Чимина: полные губы, изогнутые глаза, в которые лезли пряди оранжевых волос, когда по палубе гулял ветер; розовеющие на холоде щёки и маленькие руки, которые настолько идеально ложились в его собственные ладони, что Юнги даже задумался, не создана ли их физическая форма специально, чтобы дополнять друг друга.       — Ты всё время просишь меня остаться с тобой, — выдохнул Чимин в его губы. Их пальцы были переплетены, рты находились едва в миллиметре друг от друга. — Ты правда этого хочешь?       — Пожалуйста, — прохрипел Юнги, потому что был слишком уставшим, чтобы смущаться. Он слишком вымотался, чтобы отрицать перед самим собой, чего хочет и в чём нуждается. Чимин находился тут, словно свет во тьме, и это приносило боль более сильную, чем он когда-либо ощущал. Она была ужасна, но потом Чимин наклонился к нему и снова поцеловал ещё сильнее, нежнее, отчаяннее… и всё окупилось. Боль стоила того.       Он устал, но в большей степени устал сдерживаться. Вымотался, но оттого, что останавливал себя, не позволяя тянуться к желаемому. Он едва мог двигаться, но движением, которое всё же умудрился сделать, подтянул Чимина ближе к себе, чтобы тот сел ему на бёдра, и завозился с краями его свитера. Пробежался подрагивающими кончиками пальцев по мягкой коже вверх от живота к рёбрам, потом к груди, пока не нашёл место, из-за которого Чимин ахнул и схватился за него.       — Ты устал, — пробормотал Чимин, прижимаясь ко лбу Юнги своим. Глаза у него были закрыты, щёки горели румянцем, влажные и покусанные губы блестели, и он был светом во тьме. — Ты устал. Тебе надо поспать.       — Я никогда не сплю по ночам, — руки Юнги двигались по коже Чимина, но так, чтобы тот при желании мог отстраниться. При необходимости. — Не привык. Всегда ночью стою за штурвалом.       — Я мог бы… — Чимин подавился воздухом, скользнул одной ладонью по руке Юнги, обхватил пальцами его запястье и передвинул прикосновения обратно к чувствительному месту. — Я могу попытаться помочь тебе расслабиться. Если хочешь. Ну, знаешь, чтобы… чтобы ты мог уснуть.       — Помочь мне расслабиться?       Чимин был тёплым, гладким, идеальным, и на секунду в мыслях Юнги невольно мелькнуло воспоминание о том, что в самом начале он выглядел мёртвым, словно труп, когда запутанный в сети упал на палубу. Сейчас Чимин был тёплый, сияющий и светящийся, словно солнце. Своим дыханием он разжигал в животе Юнги те угли, которые тот считал давным-давно пропавшими. От того, как он закрывал глаза под прикосновениями, по телу Юнги растекался жар. Когда он подался вперёд бёдрами и низко застонал…       Чимин снова наклонился, аккуратно и нежно прижался губами к уголку чужого рта:       — Если хочешь. Не знаю. Это глупо, я не…       — Не глупо, — произнёс на выдохе Юнги. — Как бы ты помог мне расслабиться?       — Я… — Чимин нервно облизал губы, когда его взгляд спустился по телу Юнги. — Я мог бы тебе отсосать. А если бы была какая-нибудь смазка, то я… был бы рад сделать больше, но…       — У меня есть масло, — чёрт. Неужели он правда… Неужели он правда только что дёрнулся вперёд и выпалил про то, что смазка есть, прямо как какой-то нетерпеливый подросток? — То есть… это масло для… Слушай, тут наверху очень ветрено, кожа сильно сушится, поэтому мы все храним достаточно…       Но Чимин уже выпрямился, сел и наклонился в сторону шкафчиков около кровати:       — Где?       — Во втором ящике, — произнёс Юнги, заикаясь и комкая в руках простынь. Чимин даже не сказал, что последует дальше, но Юнги не мог об этом переживать. Он знал только, что комбинацию Чимина, масла и «большего» он очень желал бы испытать, и по максимуму. — Там просто стеклянная бутылка с пробкой.       Чимин снова выпрямился на кровати, закрыв ящик, и осмотрел бутылочку у себя в руке. Откупорил крышку, немного смочил пальцы и на пробу растёр:       — Думаешь, сработает?       — Смотря для чего, — Юнги ощущал слишком сильный жар. Чимин был как свет во тьме. Со своей покрытой потом кожей он блестел и сиял, словно солнце, и находился близко-близко. — Наверное. То есть… зависит от того, что ты хочешь с ним сделать…       Чимин сунул бутылочку в руку Юнги и через голову стянул своей свитер. Его кожа поблёскивала в тусклом свете, который подхватывала каждая капля пота, отчего он сиял подобно звезде.       — Ты мне за это время дважды жизнь спас, — сказал он. По щекам поднимался румянец. — А ещё ты прекрасен, я хочу сделать тебе приятно, и хочу… хочу чувствовать тебя.       В последний раз Юнги пытался заняться с кем-то сексом очень давно, и, хоть это оказалось весело, но совсем не тем, чего он искал. Это не успокоило внутреннюю боль, он не чувствовал себя как дома. Но рядом с Чимином это чувство появилось. Он находился дома (он был светом во тьме, маяком, сигнальным лучом), Чимин хотел сделать Юнги приятно, а боль увеличилась, стала сильнее, чем когда-либо прежде.       Он скучал по дому невероятно сильно, они с Чимином оба были в клубе тех, кто не знает, как добраться домой, но они нашли друг друга. Чимин стащил штаны со своих бёдер, как и бельё с Юнги. А Юнги нашёл дом здесь, он был слишком уставший, чтобы смущаться — так что когда Чимин налил в одну ладонь масло и растёр по всей длине, Юнги откинуся на подушки и просто пытался дышать, хотя получалось не очень хорошо. Он зажмурился, а Чимин наклонился его поцеловать, при этом издавая тихие стоны и всхлипы, которые наполняли пространство между их губами, когда он делал то, что ему нужно было делать.       Юнги так вымотался, что едва мог думать, и едва выдерживал — он задохнулся воздухом, когда Чимин очень медленно опустился. Он был горячий, тугой, и находился близко-близко, а ещё очень осторожный. Каждый вздох давался Чимину с трудом, пока он привыкал, а бёдра под ладонями Юнги чуть подрагивали.       — Чёрт, — прошипел тот, сжимая их руками и невольно подаваясь вперёд. — Чёрт, Чимин…       И больше не было шанса что-либо сказать. Не осталось слов, чтобы их произносить. Чимин приподнялся (мускулы красиво перекатывались под сияющей от пота и блестящей от масла кожей), застонал; прижавшись, обхватил лицо Юнги ладонями и поцеловал, когда они начали двигаться вместе.       Сначала медленно и осторожно — Чимин не торопился, а Юнги был слишком слаб, чтобы идти на большее — но жар расцветал, усиливался вместе с темпом, и вскоре Чимин уже едва мог дышать — он втягивал воздух поверхностно и быстро, что звучало почти как икота. Вскоре Юнги больше не мог сдерживаться. Мышцы болели, рёбра давили, а Чимин, сверкающий и сияющий, словно солнце, вытягивал из него холод и заменял теплотой, светом и ощущением домашнего спокойствия.       Это было похоже на занимающийся от растопки огонь. Словно цветок раскрывался поутру. Треск фейерверка перед самым взрывом. Словно сверхновая очищала Юнги своей энергией. Он будто возвращался домой.       Потом Юнги проснулся и смог разлепить лишь один глаз, когда Чимин его поцеловал:       — Я думаю, это настоящее чудо, — произнёс Чимин очень тихим голосом; Юнги почти задумался, не приснилось ли ему, — что мы существовали здесь вместе.