Предназначенные звёздами

      Ночью воздух был холодный. На палубе гулял ветер — на палубе вообще всегда гулял ветер; паруса вздымались волнами, верёвки щёлкали. И воздух был холодный. Сокджин ушёл вниз спать уже давно, Тэхён через час или два после него, и теперь вот настала глубокая ночь. Воздух был холодный, и несмотря на то, что небо затянуло высокими льдистыми облаками и клочьями дыма, убывающая луна всё равно освещала мир, делая его почти таким же ярким, как днём.       Светло было, как днём, но стоял не день, а середина ночи. Воздух был холодный, но ладони Юнги на коже — тёплые. Каждый палец будто оставлял клеймо там, где впивался в бёдра; руки у Юнги практически невыносимо жгли в тех местах, где прижимались к спине, удерживая Чимина на месте, пока он висел над перилами. Чимину казалось, что он бы перевернулся через них и упал, если бы не крепкая хватка на талии, если бы не пальцы, которые бесконтрольно сжимались сильнее каждый раз, когда Юнги толкался в него.       Они пытались. Бог свидетель, они действительно пытались… и сначала было легко, пока Юнги ходил весь вымотанный и обессиленный из-за того, что пришлось залечивать рану на плече Чимина. Да тогда и Сокджин хлопотал, как обеспокоенная няня, Тэхён тоже шастал туда-сюда и не спал допоздна, только чтобы «убедиться, что ты в порядке, просто на всякий случай, не волнуйся». Однако прошло несколько дней, Юнги более-менее восстановил силы и снова вернулся на свои ночные смены за штурвалом. Сокджин чуть успокоился, Тэхён вернулся к своему привычному распорядку дня.       Чимин с Юнги пытались. Видит Бог, они пытались.       В первый раз Чимин проснулся уже с губами Юнги на своих и сразу же ответил, потому что его захлестнуло ощущением домашнего уюта. Он притянул Юнги ближе и двигался так, будто знал, что делает, хотя даже не помнил, чтобы учился — однако всё равно где-то глубоко в душе он знал: лучше ничего и быть не может. Юнги был домом, Чимин проснулся с отчаянным желанием, усталостью и сердцем, которое отбивало тысячу ударов в минуту, и думать так сразу он был не способен. Он только двигался и притягивал к себе ближе — это было идеально, тихо, а низкий хриплый стон, который Юнги выдохнул в его шею, кончив, он явно будет вспоминать ещё очень и очень долго.       Во второй раз Чимин был уже не таким сонным, а Юнги попросил «пожалуйста» — и, господи, он до сих пор не представлял, откуда знал, как всё делать, но знал и делал, и лучше просто быть не могло. Он знал, знал глубоко в душе. Юнги лежал под ним, дышал тяжело и сорванно, и было такое ощущение… будто сотни лет Чимин отчаянно скучал по дому, а теперь, наконец, отыскал верную дверь.       Но они поговорили (тихо, неловко и немногословно) и решили, что стоит притормозить, не прикасаться друг к другу так часто. А то Сокджин уже начал на них насмешливо поглядывать, а Тэхён, ярко улыбаясь, спросил как-то у Чимина за завтраком, не нужно ли ему случайно побольше масла. А ведь Чимин на этом корабле пробыл всего неделю. С такими делами лучше не торопиться, верно же? Да, лучше не торопиться. И они пытались, видит Бог.       — Чёрт, — прошипел Юнги сзади и сверху за его спиной еле ворочающимся во рту языком.       Одна его ладонь поднялась к спине Чимина, заползла под свитер, крепко схватилась за плечо — и тот почувствовал, как Юнги чуть подвинулся, чтобы было удобнее толкаться. Он чувствовал: воздух был холодный, но Юнги жаркий, точно огонь. Прямой контакт кожи с кожей почти обжигал, но это было невероятно хорошо, просто прекрасно — то, как Юнги заполнял его, все движения, удовольствие, ритм…       Они пытались притормозить, но, боже, Юнги не мог спать по ночам, как не мог и Чимин, поэтому они стали вместе проводить время на корме. Чимин читал, Юнги держал штурвал и смотрел на небо, и они пытались не обращать друг на друга внимания — словно два корабля, проплывающих ночью рядом — однако напряжение было слишком сильным. Слишком сильной была гравитация у Юнги, которая притягивала Чимина к своей орбите. Так что когда Юнги наклонился и поцеловал его сзади в шею, тот выдохнул так отчаянно и просяще, что это послужило сигналом конца для всех их попыток не торопиться.       Рука Юнги сзади на его затылке, запутана в волосах, тянет… Чимин не смог сдержать всхлип отчаянного удовольствия, что слетел с губ. Было слишком хорошо, слишком правильный угол, слишком много жара — но тогда Юнги отклонился назад, чуть меняя позицию, подвинулся так, что Чимин выпрямился и откинулся назад на его грудь спиной.       — Надо быть тише, — прохрипел Юнги в его кожу, а ладонь, которая была запутана в волосах, передвинулась и очень аккуратно обхватила челюсть. — Сокджин чутко… агх, ч-чёрт…       Угол изменился, и — божебожебоже — Чимину даже пришлось сильно прикусить губу, чтобы сдержаться и не издавать звуков. Он просто изнывал от желания разрядки, жаждал чувствовать Юнги рядом. Знал, что конец стремительно приближается, и не хотел, чтобы всё заканчивалось, однако в то же время он ощущал, как с каждым толчком поднимается всё ближе к забвению. Становилось всё труднее дышать, уже едва получалось сдерживать голос.       Юнги будто чувствовал, как звуки угрожают вырваться, потому что потянулся рукой (ритм его бёдер стал чуть более дёрганый) и зажал ладонью Чимину рот.       Даже за облачным покрывалом убывающая луна подсвечивала каждую каплю воды на небе, каждый клочок дыма. Чимин поднял взгляд на Юнги, чья рука зажимала ему рот (перекрывая поток кислорода), чувствовал жар Юнги рядом с собой и внутри (жар, доводящий на самый пик забытья) и мог поклясться, что видит в этот момент звёзды.       — Ты когда-нибудь…       Небо только-только начало светлеть со стороны востока, где яркие потоки розового и золотого потихоньку наползали на облака, но по большей части до сих пор оставалось тёмным. Теперь оно выглядело даже темнее, чем несколько часов назад, когда высоко висела почти полная луна, освещая мир сквозь частички воды и пыли. (Юнги однажды прочитал, что самое тёмное небо бывает прямо перед рассветом. Он тогда посчитал это выражение глупым, однако потом понял, что автор имел в виду.)       Небо начало светлеть, а это означало, что Сокджин скоро проснётся и смена Юнги за штурвалом закончится. Чимин исчезнет под палубой, а он снова останется совсем один за плотными чёрными шторами, которые висят на окнах его каюты и закрывают от сияния дня, оставляя Юнги в компании лишь старых звёздных карт и воспоминаний о том, как Чимин, доходя до пика, стонал под ним — под единственным, что его тогда грело.       Это произошло несколько часов назад, после чего они успокоились, привели себя в порядок, отдышались и устроились на скамейке на корме корабля. Юнги смотрел на небо, а Чимин уткнулся ему под руку и размеренно дышал.       — Что я когда-нибудь? — спросил первый спустя некоторое время, потому что Чимин так и не договорил.       — Был ли ты с кем-нибудь ещё, — пробормотал тот, чуть сильнее свернувшись и прижавшись щекой к плечу Юнги. — Я остановился, потому что вопрос глупый. Не то чтобы… это всё равно не важно, да и я сам на аналогичный не смог бы ответить. Так что…       — Ага, — Юнги его прервал.       Голос получился резче, чем ему хотелось бы. Он не опускал глаза вниз — на розовато-золотистую кожу Чимина, мерцающую от конденсата, который на ней собрался, пока корабль тихо плыл сквозь кучевые облака; на его оранжевые волосы, слегка завивающиеся от влаги; на прядки, которые слиплись от пота, пока они занимались сексом на краю палубы. Вместо этого Юнги сфокусировал всё своё внимание на штурвале: следил, чтобы ветер особо не крутил его и не сбивал корабль с курса на Капитолий.       — Да, я… я был кое с кем раньше, — он вздохнул и не (не!) опустил взгляд, чтобы встретиться с глазами Чимина. — Это было по-другому.       Повисла недолгая тишина, нарушаемая только завихрениями ветра, который задевал такелаж и заставлял паруса хлопать.       — По-другому это как?       — Я был другой, — ответил Юнги. — Ну, это во-первых. Я тогда был другим. Я раньше был… не знаю, теплее, наверное. С горячей головой. С тех пор я сильно изменился.       — Так ты боролся, — тихо заметил Чимин.       — Нет, — Юнги закусил нижнюю губу даже несмотря на то, что ладонь при этом невольно чуть сжалась на плече Чимина. — Не то чтобы… не знаю. Человек, которым я тогда являлся, кем тогда являлся он… Всё было по-другому, и наши орбиты тоже, — сказал он смущённо и неуверенно. — Гравитация оттолкнула нас в разные созвездия. Мы были близки, однако ничего такого… — Юнги посмотрел вниз. Во рту пересохло, когда он убрал со лба Чимина пару прядок и прочертил кончиками пальцев линии по блестящей от пота и влаги коже. — Ничего такого не казалось возможным. Но мы были близки. Я любил его. Думаю, он тоже любил меня.       Чимин прикрыл глаза, когда Юнги запустил руку в его волосы. Ресницы отбросили тень на щёки.       — Ты только думаешь, что он тебя любил? Неужели он ничего не говорил?       — Говорил он много, — ответил Юнги… и засмеялся, потому что раньше никогда не обсуждал эту тему. Как-то не получалось поймать подходящий момент. Всегда находились другие дела, нужно было фокусироваться на чём-то ещё. Сокджин бы его не понял, а Тэхён… Тэхён слишком сильно напоминал Юнги о том, что он когда-то покинул. Да и сам Юнги бы не смог выдавить из себя слова. (А когда? Никто никогда же не спрашивал. Всё не до того было.) — Он вообще никогда не затыкался. Ему всё было интересно, всё он хотел обсудить, всем восхищался. Он никогда не замолкал, всё время что-то мне показывал. Он мог разбудить меня, чтобы продемонстрировать какой-нибудь новый выученный фокус или спросить совет.       — Но он никогда не говорил, что любит тебя, — добавил Чимин осторожным и приглушённым о свитер Юнги голосом. — Не говорил даже множеством слов.       Юнги облизал губы, а его рука замерла у Чимина в волосах:       — Нет, не говорил. Однако и я тоже не высказывал прямо. Я пытался, но… я тогда был другой. Не понимал, как сказать то, что нужно было сказать, и… не знаю. Теперь всё равно слишком поздно.       — Ты его с тех пор не видел?       Юнги снова посмотрел наверх — на небо. На то, как розовый и золотой растягивается дальше по облакам, как медленно зажигается мир, словно занимается шипящий огонь. Посмотрел на плотную, закрывающую всё дымку сверху.       — Да, уже очень долго, — сказал он и подвинулся, выпрямляясь. Он оттолкнулся от лавочки, неуверенно прошагал к штурвалу. — И могу никогда больше не увидеть.       Сзади прозвучал сонный голос:       — А хотел бы?       В нём не слышалось ничего помимо любопытства — наверняка только оно и было, Чимин не знал. Он не мог знать, что означали эти слова, о чём он на самом деле спрашивал и какое огромное расстояние преодолел Юнги за долгие годы, чтобы ответить на этот вопрос для себя самого.       — Я не могу, — отозвался он в итоге, крепко сжав ручку штурвала. Юнги не стал оборачиваться, а просто доверился ветру и позволил ему нести свои слова к ушам ожидающего ответ Чимина. — Даже если бы хотел, не смог бы. Я слишком долго пытался добраться домой. Ничего теперь не поделаешь. Я давным-давно опустил руки.       Шаги Чимина по палубе он услышал лишь за полсекунды до того, как вокруг его талии обвились руки, а чужие губы прижались к шее там, где она переходила в плечо.       — Я не это спрашивал, — сказал Чимин тихо и устало. С любопытством и неуверенностью. — Ты хотел бы?       Юнги потратил годы. Много лет он пытался выяснить, сможет ли добраться домой. Пытался найти путь; понять, возможно ли это вообще. Он много лет ненавидел свою жизнь, окружающих его людей и вонь дыма в воздухе. Издалека человечество виделось приятным, но вблизи оказалось жестокое и странное. Здесь существовала любовь, это правда, но и ревность тоже. Наряду с ненавистью, войнами, убийствами, унижениями и обвинениями. Люди обращались друг с другом как с вещами — они брали лишь то, что хотели, и сжигали остальное. Здесь был огонь, воздушные корабли и анархия.       Тэхён жил на улице, находясь к смерти ближе, чем сам осознавал — гниль в лёгких забрала бы его всего через несколько дней, и всем было плевать. Когда Юнги встретил Сокджина, тот был по горло в проблемах, и только глубже тонул в этом болоте. До них Юнги знал и других людей тоже, у него была другая команда. Он их потерял. На близком расстоянии мир оказался ужасным местом, и он много лет пытался вернуться домой.       — Помнишь, что ты сказал тогда, в свой первый день на корабле? — он потянулся к ладони Чимина и переплёл их пальцы вместе. — Про клуб тех, кто не знает, как попасть домой.       — Что там не так уж одиноко, — отозвался тот после секунды раздумий. — И что я там вместе с тобой.       — Вот это и есть твой ответ, — протянул Юнги. — Вернулся бы я назад? Встретился бы с ним снова? Вернулся бы домой? — он пожал плечами. — Как я и говорил, тогда я был другим. Все мы должны в какой-то момент оставить прошлое, измениться… И вообще, у меня есть ты. И кто сказал, что это не дом? — его рука на мгновение сжалась чуть сильнее. — Оставайся со мной.       — А куда я денусь? — смех Чимина зашелестел сквозь тонкие волоски сзади на его шее. — Даже если бы я хотел уйти — хотя я не хочу — единственный выход отсюда всё равно только вниз.       — Верно, — ответил Юнги, чувствуя, как желудок внутри неприятно поджался. — Вниз.       — Так, ладно, — объявил Сокджин своим звонким и высоким голосом с такой интонацией, с которой мать требует детишек внимательно её слушать. — Помни про то, что случилось в прошлый раз, Тэ. Всё собранное во время путешествия к порталу должно пойти на пополнение наших запасов и улучшения корабля, — он бросил взгляд через плечо. — Ну, наверное, можно ещё взять Чимину штаны, которые будут реально по размеру.       — Не собираюсь я гулять по магазинам, — Тэхён со вздохом закатил глаза. Он перегнулся через фальшборт и бросил верёвку на ближайший пирс. — А если бы и решил развлечься шоппингом, то всё равно не потратил бы общих денег. Я бы просто…       — Вот именно об этом я и говорю, — прервал его Сокджин, крепко затягивая узел. — Денег на пустые траты у нас тоже нет, так что будь внимателен и держи руки при себе. Если нам повезёт, то постеров с твоим лицом на стенах после дождя не окажется.       Тэхён в ответ издал не совсем приличный и отточенный до совершенства пукающий звук языком. Чимин бы восхитился его навыками, если бы не был слишком впечатлён Капитолием.       Они подплыли к нему чуть ранее этим утром — к окутанному туманом городу. Первым делом Чимин услышал величественный и звучный звон колокола. Когда этот звук пронзил облака, Сокджин с Юнги оба притихли. Перепалки прекратились, на палубе воцарилась тишина, и несколько секунд все просто слушали… пока колокол не зазвонил снова, и тогда всё перевернулось с ног на голову.       («Говорил я тебе, что жар от Дамоклоидов нас подтолкнул», — пробурчал Юнги, управляясь со штурвалом, но Сокджин просто пожал плечами и ушёл будить Тэхёна.)       Капитолий оказался… летающим городом, вот чем он оказался. Огромным и растянувшимся во все стороны так широко, что противоположная его сторона осталась скрыта в тумане, даже когда они приблизились к причалу. Похоже было, словно жители сначала пытались строиться вверх, потом это стало нецелесообразным решением, и они двинулись вширь — потому что массивную структуру посередине окружали маленькие островки, присоединённые к основной части тросами, которые издалека казались тонкими нитями. В гавани Водолей оказался слишком низко, и Чимин, открыв рот и не произнося ни слова, просто поражённо смотрел вверх, на беспорядочную здешнюю архитектуру — каменные арки, резные деревянные дверные проёмы, осторожно сбалансированные многоэтажные строения, которые состояли из десятков различных материалов и соревновались между собой за звание самого странного здания в Капитолии — но когда корабль висел дальше и выше, этот город раскинулся перед ними настоящим пазлом с множеством незаметных на первый взгляд деталей. Извилистые аллеи и улицы, скверы и ряды сияющих вымытых дождём окон захватывали дух и поражали, а по всему городу постоянно двигались жители, которых с такого расстояния невозможно было чётко рассмотреть.       В самом центре возвышалось высокое и явно хорошо сконструированное здание, которое издалека казалось мраморным. Его окружала внутренняя стена из декоративного камня, дальше шла наружная (высокая, толстая, однако с бесчисленными проломами), и, наконец, внешняя. Самая крайняя стена была старой, вся крошилась, и, судя по всему, служила лишь для одной цели: не позволить обломкам самой большой части Капитолия свалиться вниз в вездесущее пламя. Все стены украшали проломы, причём самые старые строения города находились дальше всего от центра — будто жители постепенно теряли уважение к окружающей главное здание ауре важности и приближались к каждой последующей стене неумолимым течением — пока ломбарды не оказались пристроены вплотную ко второй стене наряду с разными кожевенными и волшебными мастерскими на любой вкус со всевозможными товарами из внешнего мира.       — Что это такое? — спросил Чимин, перегнувшись через фальшборт, и попытался объяснить как можно яснее: — Ну, большое… в середине…       — Это воздушный дворец, — рассеянно отозвался Тэхён. Они приближались к Капитолию, и поэтому всё его внимание было сосредоточено на такелаже. — Там уже лет триста не было никого из королевского рода, но большинство людей всё равно стараются держаться от замка подальше. Вроде бы из уважения к старому королю, я точно не знаю.       — Никого из королевского рода?       В ответ на это Тэхён ухмыльнулся:       — Уличные оборванцы не в счёт. В последний раз, когда я туда залез, было такое чувство, что во дворце кто-то живёт, но… Знаешь, я бы не хотел пересекаться с тем безумцем, который решил устроить себе лагерь в воздушном дворце. Люди до сих пор относятся к королевской крови достаточно серьёзно.       — Дай им ещё несколько лет, — вклинился в беседу Сокджин, аккуратно отодвигая Тэхёна с дороги. — Дураки одни в королевской семье. Народ скоро начнёт это понимать.       Теперь они приблизились, и Капитолий из сияющего в тумане маяка цивилизации превратился в… ну, в сияющий маяк довольно пахучей цивилизации. Такой цивилизации, от которой исходит её собственный туман, как бы прискорбно это ни было. Она растягивается в высоту и в ширину, практически не обращая внимания на границы личного пространства и законы частной собственности — а в некоторых случаях даже на законы времени и пространства не смотрит. (Чимин был уверен, что видел где-то здание, которое закручивалось вокруг себя петлёй. Как такое вообще возможно? Может, оно не падало из-за какой-нибудь магии?)       Они были уже совсем рядом с городом, когда солнце поднялось высоко на небо. Юнги выглядел бледным, посеревшим и почти больным — наверное, из-за запаха и дыма в воздухе. Солнце светило ему в глаза, заставляя щуриться и бурчать под нос жалобы о том, какое же оно яркое. Он выглядел совсем маленьким и жалким в своём огромном свитере, голова висела полуопущенная, а бело-золотая чёлка закрывала его глаза, пока Сокджин с Тэхёном привязывали корабль.       Сокджин вскинул голову от узла — пробежался тревожным взглядом по лицу Юнги, а потом посмотрел на Чимина:       — Можешь сходить за его плащом? — спросил он, кивнув на дверь в каюту прямо за спиной последнего.       — Я в порядке, — прохрипел Юнги, опуская голову ещё ниже.       — Иди под палубу, — продолжил Сокджин, то ли не слыша, то ли совершенно игнорируя слова своего капитана. — Можно начинать вытаскивать груз наверх и всё регистрировать, и на это время уберём тебя из-под солнца, — он отряхнул пыль с рук. — Тэ, когда наверху закончишь, спускайся и присоединяйся к нам, ладно?       — Только плащ взять? — Чимин покосился на Юнги. Он уже видел его уставшим и полностью вымотанным после того, как ему пришлось потратить все силы на лечение, но в этот раз он выглядел по-другому. Юнги казался больным, а не просто обессиленным — словно растение, которое оставили под прямыми солнечными лучами, и без тени его листья высохли. Ему нужна была тень, вода, что-нибудь… — Его плащ, — повторил Чимин, кивнул и спиной попятился к двери каюты Юнги. — Я потом спущусь к вам и помогу.       Дверь под его рукой распахнулась, а когда закрылась, Чимин глубоко вдохнул затхлый, но почему-то более чистый воздух каюты. Здесь до сих пор ощущался лёгкий аромат дыма — если так подумать, дымом пропахло всё на корабле — но этот пепельный запах был чистый, неорганический. Снаружи же воздух чистым нельзя было назвать ни с какой натяжкой — он был до такой степени маслянистый и отвратительно органический, что желудок скручивало. (Чимин предположил, что в этом городе в тесных комнатках ютилось множество испуганных людей.)       За те две недели, которые он провёл на Водолее, Юнги никогда не надевал плащ, но Чимин уже видел эту вещь — она лежала на комоде около коллекции свитеров, жакетов и поясов, каждый из которых был старый, поношенный и явно любимый после многих лет постоянного использования. Плащ был из тонкого непромокаемого материала, который блестел и скользил под прикосновениями, и Чимину потребовалась всего секунда, чтобы отыскать его в относительной темноте закрытой комнаты.       Когда он стащил его с комода, из кармана что-то выскользнуло и упало на пол с сухим звуком, словно засохший листок. Чимин посмотрел вниз.       Это оказался лист бумаги, покрытый чем-то синим — казалось, будто изначально он был испещрён ярко-синими линиями чернил, которые позже намокли и размылись, стали похожими на водяные знаки. Бумажка была плотно сложена, чуть ли не скрипела под пальцами. Её края слиплись вместе, и на секунду Чимина задумался, не является ли это знаком свыше? Края листка слиплись, скрывая содержимое. Это действительно мог оказаться знак.       Бумажка лежала в кармане плаща Юнги, а не у него. Так что предположительно принадлежала она тоже Юнги, а не Чимину. Там наверняка написано что-то скучное, и вообще это не его дело.       Чимин нервно облизал губы. Пытаясь игнорировать странное неприятное чувство в животе, он аккуратно разлепил края.       И начал читать. Написанные извилистым почерком слова выглядели так, будто из всего множества людей принадлежали именно ему.       Если вы нашли это, и оно до сих пор рядом с моим телом, то моё имя — Пак Чимин.       Моя мама умерла в прошлом году. Она была последним членом моей семьи. Мы переехали в этот город два года назад, чтобы она могла лечь в хорошую больницу, но ничего не помогло, и в итоге она ушла, не попрощавшись.       Я здесь никого не знаю. И там, дома, тоже. А если бы даже и знал, у меня всё равно нет денег, чтобы вернуться — всё ушло на счета за мамино лечение, которые я оплачиваю до сих пор, хотя она уже мертва. И буду выплачивать их ещё долго.       Я всегда что-то искал. Мама когда-то рассказывала, что в нашей семье все что-то искали, но я не знаю, правда ли это. Не похоже на правду. Это похоже на слова умирающего человека.       У меня нет ничего — ни времени, ни денег, ни семьи. Я ищу что-то, но не знаю, что именно. Может, все в моей семье действительно что-то искали, и по этой причине их больше нет… но это похоже на слова, которые я сказал бы, если бы умирал.       Мне жаль, что вы это нашли. Я не знал, что ещё делать.       Единственный выход — вниз.       «В удостоверении личности написано», — сказал Юнги во время дождя той первой, потрясшей весь его мир ночью, которая, насколько Чимин знал, была первым днём его жизни, — «что твоё имя — Пак Чимин».       Это был никакой не документ. Он пришёл сюда не с какого-то созвездия, не с другого воздушного корабля — ни с одного места, куда можно добраться. Он был вообще не отсюда.       Женщина из его сна — яркая и сияющая, словно солнце, которая, однако, быстро исчезала, свет в её глазах колебался и мерцал — была его матерью. Он помнил её. Воспоминания просачивались сквозь трещинки в голове, раскрывая их всё сильнее и сильнее, пока тонкие ручейки не стали потоками, потоки хлынули волной, а потом и вовсе заполняющим и затапливающим океаном.       Он вспомнил мать, которая распадалась на части прямо у него в руках, рак, который унёс её жизнь, который забрал её у Чимина так быстро, что он чувствовал, словно у него отняли руку. Он вспомнил отца, который умер много лет назад. Он вспомнил свой первый поцелуй, как впервые отсасывал за стойкой кафетерия, вспомнил своего парня, которого пришлось оставить, когда заболела мама, и Чимин бросил всё, чтобы её спасти.       Она была яркой и сияющей, словно солнце, и что-то искала — вся его семья что-то искала, он сам всегда что-то искал. Он не смог найти этого в губах девочки в шестом классе, как не нашёл и в оргазменном выдохе парня, которого встретил в первый год учёбы в колледже. Чимин искал везде, разрушал себя, но никогда ничего не находил.       Его мать распалась на кусочки в его руках, рак её забрал, украл у него так быстро и внезапно, что Чимин чувствовал, словно у него забрали руку. Мама искала что-то, а он… его оказалось почти достаточно. Он почти оказался тем, что она искала, но в итоге пустота всё равно поглотила её и убила.       Он искал что-то. Всю жизнь искал. Его сводила с ума необъяснимая нужда, жажда, которую ничем не получалось утолить, отчаянное желание чего-то, что Чимин не мог назвать или описать.       Пустота поглотила его мать, как и его самого — только по-другому.       «Единственный выход — вниз», — было сказано в письме.       «Единственный выход — это вниз», — сказал Чимин Юнги несколько дней назад ранним утром после того, как они трахнулись так отчаянно, будто это было единственное, что помогало им оставаться в живых.       Юнги тогда сразу напрягся и стал каким-то странным. Юнги назвал это письмо удостоверением его личности две недели назад. Юнги бесконечно просил Чимина остаться с ним. Сказал, что с Чимином он прямо как дома.       Записка выпала из пальцев на деревянные половицы с сухим звуком, словно засохший листок. Он слышал голоса Сокджина и Тэхёна из грузового отсека под палубой. Голос Юнги тоже отдавался эхом в том свободном пространстве под деревянными половицами.       Единственный выход — вниз.       Воспоминания об этой нужде терзали его, но они были как фантомные боли — он не чувствовал её на самом деле. Чимин помнил, как она ощущалась, помнил резкую боль — словно в лёгких у него горела свеча, которая заставляла идти и искать несмотря на усталость, грусть, печаль, одиночество или растерянность. Нужда исчезла, оставив о себе лишь воспоминание, но всё же. Всё же.       Дверь под его пальцами открылась и он на запутывающихся ногах вышел наружу, моргая от яркого света.       Чимин написал эту записку. Это его почерк. Теперь он помнил, как писал её, как держал в пальцах ручку. Он помнил, как во время шторма забирался на перила, помнил холодный скользкий металл, впивающийся в пальцы, когда он там висел. Он помнил то осознание, что не справится с вечностью, что никогда не узнает, что же искал всю свою жизнь, и понимание, что эти поиски убили последнего оставшегося в его жизни человека.       Единственный выход — вниз.       Палуба под ботинками тряслась, голова, наполненная дымом, кружилась. С ветром запах города был не таким резким, а Чимин гадал, почему же не ощущал этого жжения раньше. Это место совсем не походило на тот город, который он покинул. Здесь не было никаких больниц, никаких мам.       Никаких широких металлических мостов над яростной водой, готовой и желающей полностью его поглотить, если он только найдёт в себе смелость прыгнуть.       Пак Чимин стоял на краю палубы и смотрел вниз в дым, в облака, в пламя.       Нашёл ли он это? А что нашёл? И что искал? Что же было настолько важным, что потеря этого съела маму изнутри, сожгла её, словно старый дом — сожгла всё, что Чимин когда-либо любил, пока у него не остался только пепел, дым и жгучая боль необъяснимой нужды в лёгких?       Единственный выход — вниз.       «Останься со мной», — прозвучал в голове голос Юнги, и Чимин закрыл глаза. Глубоко вдохнул.       Сделал шаг назад, подальше от края…       …прямо в чьи-то поджидающие его руки со стальной хваткой, с чёрным мешком для его головы и с пропитанным хлороформом платком.