Ambitions or Feelings?

Альбус сидел на краю небольшой постели очередной комнаты, счёт которым он уже давно потерял. Да и, признаться, последние несколько переездов, совершенных в довольно большой спешке из-за того, что лето подходило к концу и внезапно выяснилось, что еще очень много мест, о которых они мечтали, они еще не посетили, ему было не до того, чтобы подмечать мельчайшие детали и ловить каждый необычный момент. Все его силы в основном уходили на то, чтобы не показаться Геллерту отстранённым или равнодушным к происходящему. К сожалению, его спутник всегда очень остро чувствовал такие вещи – и скорее даже не из-за волнения о нем, а лишь потому, что ему не слишком нравилось, когда Альбус переставал внимать ему с раскрытым ртом и позволял себе углубиться в свои мысли. Которые Геллерту он озвучивать не слишком хотел. Отчасти потому, что пока и сам толком не знал, как он относится к подобным новостям, и не хотел, чтобы Гриндевальд и это решал за него, диктуя ему, что думать и что делать. Не то чтобы Геллерт был таким уж тираном, или чересчур властным, но все же Гриндевальду больше нравилось, когда все было в точности так, как хотел он. И Альбус, зачастую просто не желавший спорить с ним или ссориться, не желавший раздражать своего спутника возражениями, предпочитал с ним соглашаться. Наверное, это было неправильно. Наверное, иногда ему стоило быть хоть капельку настойчивее. Но, с другой стороны, как он сам себя предпочитал убеждать, они не так уж и сильно расходились во мнениях, в основном смотрели на вещи полностью одинаково, так что можно было и просто согласиться со своим спутником, уступить ему, избегая раздражения, тяжелых вздохов и взглядов Геллерта. Ведь никакая мелочь не стоила того, чтобы разругаться с Гриндевальдом лишь только из-за того, что у Дамблдора могло быть мнение, которое несколько отличалось от позиции Геллерта. Ещё в конце их пребывания в Париже Альбус стал чувствовать что-то неладное. Точнее, он совершенно точно понимал, что в нем что-то изменилось, что с ним что-то не так. Но он все никак не мог взять в толк, что же именно – ведь чувствовал он себя очень даже хорошо, он точно не болел, а мучиться дурными предчувствиями было ему пока не слишком свойственно. Да и, казалось бы, у них с Геллертом все было более чем замечательно, он был действительно счастлив, так откуда же взяться тому необъяснимому чувству внутри него? Но все же оно было. И Альбусу со временем стало казаться, что это чувство вот-вот съест его изнутри, если он, наконец, не поймет, что же с ним не так. Да и была ли какая-то проблема, или он просто так сильно накрутил себя из-за какой-то ерунды, что лишь сущий пустяк превратился во что-то огромное и необъяснимое и не давал ему покоя. В таком случае, ему уж точно следовало это выяснить, чтобы наконец-то вновь обрести спокойствие и не отвлекаться ни на что. В особенности, учитывая то, что у них с Гриндевальдом осталось не так уж много времени, которое они могли посвятить лишь друг другу. Поэтому в какой-то момент в тайне от Геллерта он стал заниматься тем, что магглы обычно называли самодиагностикой. Скрывать это от Гриндевальда было куда проще, чем ему казалось сначала. В целом, если дело не касалось их высшей цели, если это никак не могло поспособствовать или помешать движению к высшему благу, то Геллерт попросту не обращал на это внимания и особенно не интересовался, чем Дамблдор занимается в его отсутствие. Поэтому, когда Альбус оставался один, в те моменты, когда Гриндевальд ходил устраивать очередные собрания для своих сторонников, число которых было уже куда больше, чем они могли предположить в самом начале, он был в общем-то целиком и полностью предоставлен сам себе и мог заниматься всем, чем ему только заблагорассудится. Сперва Альбус действовал с величайшей осторожностью, все же он и в самом деле совершенно не понимал, что могло произойти с ним, но постепенно он, отметая вариант за вариантом, становился все нетерпеливее и упорнее в своих попытках. Ведь то самое странное чувство, ранее ему не знакомое, никуда исчезать не желало, и даже, несмотря на все его старания, оно, казалось, только укреплялось в нем все больше и больше, словно только активнее пуская в него корни с каждым отбрасываемым предположением. Со временем у него оставалось все меньше вариантов, каждый из которых был таким безумным, что Альбусу казалось - если он примет хотя бы один из них как вероятный, то ему, скорее, придется признать тот факт, что он тронулся умом, и все же сдаться медикам, чтобы они уже точно выяснили, что именно творится с ним. И все же природное любопытство, которое только подогревалось неудачами, и жажда добиться ответа, каким бы невероятным и безумным он ни был, как всегда оказались в нем в разы сильнее здравого смысла, который бился в нем и голосил, что это невозможно просто физически. Выяснив, наконец, причину своего странного самочувствия, Дамблдор мгновенно пожалел об этом. Впрочем, как будто, если бы он оставался в счастливом неведении, то его “недуг” прошел бы сам собой. Если бы. На всякий случай он перепроверил ещё несколько раз, даже наудачу прошелся по всем оставшимся у него вариантам, но все же, поняв, что с его способностями было бы очень сложно ошибиться и в первый раз, ему пришлось смириться с результатом своих исследований и хоть как-то, пока это не вело его с ума, принять их. Будь они неладны. Выяснить, что он ждёт ребенка Геллерта, он не ожидал никак. Наверное, никто из них не смог бы даже хоть допустить маленькую мысль о том, что это и в самом деле возможно. До этого Альбус, чья жажда познания во всех областях вызывала восхищение, ни разу не встречал упоминания хотя бы одного слуха о том, что такое случается среди волшебников. Впрочем, это, пожалуй, было неудивительно. Сам Дамблдор тоже не особенно собирался становиться первой сенсацией и рассказывать всему волшебному миру о том, что происходило с ним. Отнюдь не так он хотел прославиться. И все же, как ни странно ему было это осознавать, даже если бы он сразу знал, чем обернутся для него эти отношения, он бы ни за что не отказался от них. Геллерт, казалось, творил с ним что-то невероятное, каждый раз, когда его спутник, его любимый даже просто обнимал его, он чувствовал себя самым счастливым на свете. Что уж говорить об их ночах, которые казались ему теперь одновременно и очень длинными, и невообразимо короткими. Альбусу каждый раз хотелось продлить моменты их близости, такой чудесной, страстной, и он всегда так плавился в руках Геллерта, что в секунды самого сильного наслаждения ему начинало казаться, что ещё немного, если эта сладостная пытка продлится хотя бы ещё мгновение, он лишится чувств. Время тянулось в те сладкие моменты бесконечно долго, но в то же время все кончалось так скоро, что Альбусу лишь хотелось еще и еще. Такое он бы не променял ни на что. Даже если бы кто-то ещё в день их первой встречи рассказал ему, что с ними будет дальше, как будут развиваться их такие странные и одновременно прекрасные отношения, и к какому концу они однажды приведут. И все же, теперь ему предстояло решать, что ему делать со свалившимися на него известиями. Дамблдор, кажется, впервые в жизни не мог быстро найти ответ на вопрос. Хотя, пожалуй, ему приходилось решать задачки и посложнее чем эта. Он не знал, стоит ли прямо сейчас сообщать об этом Геллерту. Обрадуется ли Гриндевальд; разозлится и будет раздражаться из-за того, что все пошло не по плану и такая внезапность может помешать ему добиваться своего; попросту сочтет Альбуса ненормальным? Как бы хорошо Дамблдор ни успел изучить своего спутника, он не мог предугадать его реакцию на такие новости, хоть иногда и пытался представить их разговор на эту тему. В частности потому, что он еще полностью не определился со своим отношением к происходящему. И лишь больше его угнетало то, что времени на раздумья у него с каждым днем оставалось все меньше и меньше. - Альбус? Я вернулся, - он поспешил подняться, когда в комнату зашёл Геллерт, привычно громко и довольно бодро окликнув Альбуса, и подошел к нему, чтобы Гриндевальд как всегда заключил его в объятия и торопливо чмокнул в щеку - ритуал, который они, кажется, совершали полностью автоматически. – Ты такой задумчивый. И, кажется, совершенно не рад меня видеть. Ещё немного, и я подумаю, что ты собираешься сдать меня Министерству магии, - Геллерт усмехнулся, снимая пальто и довольно небрежно вешая его на спинку стула. К счастью, Альбус уже давно успел привыкнуть к этим шутливым упрекам, которые Геллерт обычно произносил с таким серьезным лицом, что любой не знающий его человек наверняка бы бросился убеждать его в обратном. Хоть и сейчас Дамблдор все равно немного смутился. Несмотря на то, что Геллерт не обращал на это никакого внимания, Альбусу все равно было очень сложно находиться рядом с ним и каждую секунду осознавать, что он хранит от своего возлюбленного друга тайну. Гриндевальд привычно поправил волосы и прошел в комнату, усаживаясь на кровать, а после выжидающе посмотрел на Альбуса, вскидывая брови. Состояние его друга уже какое-то время совсем немного тревожило его. Не так сильно, пожалуй, как могло бы и как должно было, и все же надо было быть совершенно слепым идиотом, чтобы не понимать, что с Дамблдором что-то происходит. Пусть Альбус и очень-очень старательно скрывал это, но в последнее время он был очень задумчив, словно хранил какую-то очень важную тайну, секрет, который мог бы изменить вообще все. И Геллерту, понятное дело, очень не нравилось то, что он не в курсе происходящего. Хоть он пока и убедительно делал вид, что ничего не замечает и вообще не собирается лезть не в свое дело. Он прекрасно знал Альбуса. И знал, что это не может не грызть Дамблдора изнутри, и однажды парень все равно признается ему. - Я не буду сдавать тебя Министерству, - примирительно произнес Альбус, поспешив присесть на постель рядом с юношей. Однажды им все равно пришлось бы поговорить. И, наверное, теперь было самое время для этого, раз уж Геллерт в последнее время все чаще акцентировал внимание на задумчивости своего друга. Хотя начать подобный разговор было ужасно сложно. Да и Альбус не представлял, как к этому подступиться. Он почти сразу понял, что его, как это принято говорить, положение никак не сочетается с их путешествием. И он осознавал, что как бы он ни решил поступить, ему надо вернуться домой. Но как сказать об этом Геллерту, у которого на уме была только его цель, он не знал. Ему было страшно, что он так обидит этим своего друга, что потеряет его навсегда. Хотя, признаться, цель Гриндевальда вдохновляла его уже не так сильно, как в самом начале. Ему нужен был Геллерт, но не его идеи. Со временем это становилось все очевиднее для него, и тем сложнее ему было делать вид, что между ними все так же, как и прежде. Сомнения в том, что все то, чем они занимаются, правильно, стали появляться у него даже до того момента, как он понял, что происходит с ним. Когда первое очарование блистательным умным Геллертом, стало постепенно уступать место рациональному, он стал понимать, что, быть может, в своих суждениях они слишком уж резки и категоричны. Что, вполне возможно, они живут именно по таким правилам, выработанным задолго до них, потому, что так действительно стоит жить. Что, может, те, кто создавал законы, прекрасно знали, что делали, и имели перед этим самый печальный из опытов, который и привел к созданию именно таких правил. И уж точно не им, волшебникам, только что закончившим школу, предстояло что-то в этих правилах поменять. Но озвучить подобные мысли Геллерту он бы точно ни за что не решился. Гриндевальд действительно горел тем, что он делал, и уж точно не согласился бы хоть немного задуматься, хоть самую малость пересмотреть свои идеи, пусть даже и его самый близкий на данный момент человек, его любовник стал сомневаться в них. Даже те, кто не слишком близко знали Гриндевальда, совершенно точно понимали, что его дело для него выше и важнее любого из них. Быть может, такая самоотверженность, такая приверженность своей идее, готовность пожертвовать ради нее всем и кем угодно кого-то бы и отпугнули, но одновременно это притягивало всех тех, кто в будущем должен был стать сторонниками Геллерта в его борьбе. И Альбус, прекрасно это понимающий, готов был добровольно отойти в сторону и не отвлекать Гриндевальда своими сомнениями. Только бы провести с возлюбленным ещё немного времени. - Но я всё же хотел поговорить с тобой, - наконец, негромко сказал он, не решаясь сейчас даже коснуться руки Гриндевальда. - В чем дело, Альбус? - Геллерт даже немного нахмурился. Такой тон и вид Дамблдора - выглядел он так, словно ребенок, который пришел сознаться в том, что разбил любимую вазу своей бабушки - совершенно точно не сулил ничего хорошего. Даже то, что сейчас он, похоже, наконец-то должен был узнать, о чем же так долго и сосредоточенно размышлял Дамблдор, не слишком радовало его. Ведь, судя по лицу Альбуса, в этом не было ничего хорошего и обнадеживающего для них обоих. - Я подумал и решил, что хочу вернуться в Годрикову Впадину, - негромко проговорил Альбус, заглядывая Геллерту в глаза. Возможно, к этому стоило подвести более мягко, аккуратно начать издалека, но Дамблдор прекрасно знал себя. И понимал, что если не выскажет все сразу, то велика вероятность, что он так и не решится, и какой-нибудь пустой болтовней уведет и себя, и Геллерта от задуманного. А потом уже едва ли решится на то, чтобы начать этот сложный разговор снова. - Почему? Я надоел тебе? - довольно резко спросил Геллерт. Отчасти потому, что совершенно не ожидал такого от друга. Гриндевальд смотрел на него так пристально, что Альбусу даже захотелось поежиться под таким колючим взглядом. Конечно, он даже и не надеялся, что этот разговор будет легким для хотя бы одного из них. В особенности учитывая то, что сильнее всего он опасался разозлить Геллерта. Что было сделать очень просто, учитывая характер Гриндевальда и его склонность временами раздражаться от любой мелочи. - Вовсе нет. Почему ты так решил, Геллерт? - мягко произнес Дамблдор, все же осторожно коснувшись руки своего спутника. Ладонь Гриндевальда слегка дрогнула под его пальцами, но все же он не одернул руку, все так же внимательно смотря на Альбуса в ожидании ответа. - Просто я соскучился по своей семье. Я думаю, им нужна моя помощь. Все же некрасиво было оставлять их так надолго, - сказал он, поглаживая руку Геллерта. Альбусу лишь оставалось надеяться, что это прозвучит достаточно убедительно для Гриндевальда. Все же о настоящих причинах он говорить пока был не готов. - Но мы договаривались путешествовать до конца лета. Осталось каких-то пара недель. Неужели твои несчастные брат с сестрой не потерпят еще немного? - раздраженно произнес Гриндевальд, едва сдержавшись и не наградив семейку Альбуса еще парой нелестных эпитетов. - Геллерт, потом я, скорее всего, буду учиться дальше, буду очень занят. И они снова останутся совсем одни. Да и мне бы хотелось, чтобы Аберфорт закончил школу. Я хочу провести с ними немного времени. Я скучаю по ним. Но ты мне тоже очень нужен, поэтому мне бы хотелось, чтобы мы вернулись вместе, - Дамблдору было очень сложно сделать вид, что он пропустил очередное пренебрежительное высказывание об Ариане и Аберфорте, но все же ему не хотелось спорить сейчас еще и из-за этого. Он рассчитывал на понимание Гриндевальда. А если цепляться за каждое его слово, то никакой надежды на то, что разговор закончится мирно и они придут хоть к чему-то, просто не было. - Геллерт, ты уже очень многого достиг. Ну подумай, мы ведь даже не думали, что нас ждет такой успех. Неужели мы не можем теперь просто побыть вдвоем? Использовать остаток лета друг для друга? - Вот как, - задумчиво протянул Геллерт, отводя взгляд и смотря в окно. Пожалуй, в словах Альбуса, хоть и - от волнения, видимо, - несколько путанных был хоть какой-то резон. Однако он очень четко улавливал в них неискренность. Дамблдор совершенно точно что-то недоговаривал, и Гриндевальду это не нравилось. Геллерт лишь огромным усилием воли заставил себя не схватить парня за плечи и не встряхнуть его как следует, чтобы добиться от него правдивых слов о том, что в действительности происходит, и почему ему так сильно хочется поскорее сбежать домой. Ведь если Альбус и правда так сильно скучал по своим родственникам, то скрывал он это очень хорошо. Казалось, до сего дня Гриндевальд даже и не слышал ни одного упоминания о них. Но все же он испытывал к Альбусу некоторую привязанность. Альбус был полезен ему, и ему хотелось, чтобы парень пока был рядом с ним. Так что, видимо, сейчас ему стоило согласиться. В конце концов, результат его стараний и в самом деле превзошел все его даже самые смелые ожидания. Так почему бы и не позволить себе просто приятно провести остаток лета? Они с Дамблдором предпочитали не касаться темы своей дальнейшей учебы. Для обоих было очевидно, что осенью им придется отправиться в разные места, и единственным способом их связи долгое время, до самых каникул, будут лишь письма. Так что, немного подумав, Геллерт счел, что можно и уступить Альбусу в этом. Ему явно было бы очень приятно, а значит, Дамблдор лишь сильнее привязался бы к нему. Что было бы приятно уже ему. - Что ж, давай завтра же отправимся домой. Раз ты так хочешь, - сказал он, поводя плечами. - Спасибо, Геллерт, - даже несколько удивленно произнес Альбус, взглянув на Геллерта так, словно ожидал какого-то подвоха. Ему казалось очень странным, что Гриндевальд так просто согласился с ним. Все то время, что Дамблдор думал об этом, он морально настраивался на долгие уговоры, готовился приводить кучу доводов, доказывать Геллерту, что это никак не связано с ним лично, но все оказалось так легко. Слишком легко. Впрочем, Альбус решил списать это на то, что он просто излишне накрутил себя, так что просто улыбнулся и мягко коснулся губами губ Геллерта, прильнув к нему всем телом. Быть может, у них все еще есть шанс? *** Геллерт стремительным уверенным шагом приближался к дому Альбуса. Несмотря на то, что раньше он еще не заходил к Дамблдорам днем, хотя вряд ли его визиты были такой уж тайной для Аберфорта, сейчас он так сильно злился, что ему было совершенно наплевать, насколько ему обрадуются в этом доме. Он решительно не понимал, какого черта Альбус уговорил его вернуться домой, убеждая, что это еще и для того, чтобы они могли провести побольше времени вместе, если после их приезда стал игнорировать его. Гриндевальд не трогал его первые пару дней, сочтя, что Дамблдор захочет провести их семьей, но после ему все же захотелось увидеть друга. Раз уж Альбус завил, что хочет вернуться в Годрикову Впадину для того, чтобы они были предоставлены друг другу до того момента, как разъедутся учиться. Но он так и не появился на их любимом месте. Гриндевальд как идиот прождал его там несколько дней, хотя до этого даже не сомневался, что Альбус прибежит туда, чтобы, наконец, встретиться с ним. Уже начиная думать о неладном, Геллерт написал ему письмо, но ответа так и не получил. И это ему ну очень не понравилось. Выждав ради интереса еще день, Гриндевальд решил, что теперь уже не успокоится, пока не добьется ответа на вопрос, что же, черт возьми, происходит. В конце концов, это было совершенно не похоже на Альбуса - такого нежного, преданного, скромного, искренне боящегося сказать что-то не то, задеть его неосторожным словом. Геллерт даже не исключал того, что все это - вина Аберфорта. С Дамблдора-младшего, пожалуй, вполне сталось бы устроить какую-нибудь мерзкую сцену, сыграть на чувствах своего старшего брата, надавить на его совесть - и зачем только людям нужна эта совершенно бесполезная вещь, с помощью которой ими так легко манипулировать? - и полудобровольно запереть Альбуса дома, перевесив на него заботу об их сумасшедшей сестренке. Как будто Альбус был виноват в том, что Аберфорт решил отказаться от всего, от своей судьбы, перспектив, возможностей и сидеть с этой чокнутой девчонкой вместо того, чтобы сдать ее в Мунго и жить полноценной жизнью. И ведь мало того, что он сам вознес себя на этот жертвенный алтарь, так он еще и почему-то был свято убежден, что так должны делать все остальные. И теперь Гриндевальду хотелось только вытащить своего друга из этого плена, напомнить ему, ради чего они здесь и к чему они стремятся. Наивность и доброта Альбуса временами трогала его, но только не теперь, когда он был уверен, что Дамблдор лишь в очередной раз подпал под чье-то влияние. И влияние это было не его. Приблизившись к дому, он стал настойчиво барабанить в дверь, сразу заявляя о своем намерении стоять, пока ему не откроют и не давая его обитателям никакой возможности проигнорировать его. - Мистер Гриндевальд, Вам тут не рады, если Вы еще не поняли, - устало произнес Аберфорт, распахивая дверь и сразу одаривая Гриндевальда таким презрительным взглядом, что тот едва сдержался, чтобы не швырнуть в младшего брата Альбуса непростительным прямо на этом самом месте. Приближение Геллерта не стало для Аберфорта неожиданностью. Признаться, он даже ждал этого юношу, отравившего разум его брата, уже давно - едва ли не с первого дня. И опасался, что только что вернувшийся домой старший брат моментально сорвется и вновь побежит за своим другом, едва только тот объявится на их пороге. Но, к его радости, Альбус ясно дал понять, что больше не хочет его видеть. И потребовалось ему для этого совсем немного. Конечно, стоило Альбусу войти в дом, как Аберфорт обрушил на него все недовольство, которое накопилось у него за все то время, что его брат развлекался со своим новым дружком. И первым делом, разумеется, высказал ему все, что он думает о том, что Альбус даже не удосужился ответить ему на его письма. Ни на одну даже самую маленькую записку, хотя, даже если не желал обсуждать, как у него дела или из вежливости поинтересоваться, все ли в порядке дома, то мог бы хотя бы дать знать, что с ним все хорошо, что он жив, что ему ничего не угрожает, и однажды он все-таки изволит вернуться домой. Однако удивленное лицо его старшего брата, когда он услышал об этих письмах, сказало ему куда больше, чем если бы Альбус бурно отреагировал, стал кричать на него или стал бы оправдываться, путаясь в словах. Дамблдор-старший не имел ни малейшей идеи о том, что ему вообще приходили какие-то письма и весточки из дома. И его младшему брату теперь уже не было никакого смысла винить его в том, что он не отвечал. Ведь как он мог? Аберфорт не особенно расспрашивал своего брата о том, что произошло между ним и Геллертом во время их путешествия: во-первых, ему, если честно, не слишком-то хотелось выслушивать истории о том, чем именно Альбус и Геллерт занимались вместе; во-вторых, его старшему брату, похоже, было не очень приятно обсуждать все это прямо сейчас. Но не надо было слишком тонко чувствовать человеческие эмоции, чтобы понять, что что-то пошло не так, как рисовал себе Альбус. Иначе бы его старший брат не вернулся раньше, чем хотел, да еще и в таком подавленном состоянии. И не то чтобы Аберфорт мог винить своего старшего брата в том, что он опрометчиво сорвался за своей мечтой, не задумавшись заранее, к каким последствиям все это могло привести. Как бы Аберфорта ни задевало его поведение, он мог понять причины. Им с Альбусом пришлось, мягко говоря, несладко. Сперва потерять отца, потом мать - обоих в очень тяжелых и печальных обстоятельствах, остаться с сестрой, которую приходилось оберегать и скрывать от всех. Такая судьба удручала бы кого угодно. Но Альбус был очень талантлив. И ему совершенно точно хотелось большего, чем такое жалкое, скучное и вполне себе обыденное существование в какой-то забытой всеми Годриковой Впадине. Ему, пожалуй, обоснованно хотелось, чтобы весь мир был у его ног. И вот однажды в его жизни появился точно такой же юный самоуверенный волшебник, который предложил ему этот мир. Аберфорта не удивило то, что Альбус тут же побежал к этому волшебнику, отвернувшись от всего, что было ему дорого. Но он бы очень разочаровался, если бы Альбус так и не осознал, что такой путь достижения желаемого неправильный. Пусть он и не был в курсе всех идей друга своего брата, не нужно было много думать, чтобы понимать, что вряд ли Геллерт Гриндевальд хотел нести в этот мир добро и любовь. Поэтому, когда Альбус вернулся, хоть Аберфорт и устроил ему крупную взбучку прямо с порога, но больше он к этому не возвращался, сочтя, что брат уже усвоил все уроки и больше не станет повторять эти ошибки. Во всяком случае, поведение Альбуса пока говорило именно об этом. Его брат был внимательным к нему и к младшей сестренке, помогал им чем мог и, казалось, даже не думал о том, чтобы снова куда-то сбежать. А теперь на пороге стоял этот себялюбивый наглец с таким видом, словно пришел к себе домой, и тут ему обязаны постелить ковровую дорожку и сопроводить к комнате Альбуса, раскланиваясь ежесекундно и посыпая его комплиментами. Должно быть, Дамблдор-старший уже и сам не знал, что вообще было в его голове, и как он смог так много времени провести с этим отвратительным эгоистичным человеком. Во всяком случае, именно на это рассчитывал Аберфорт. И надеялся, что Альбус и в самом деле больше не захочет даже разговаривать со своим дружком. - Где он? Я хочу с ним поговорить, - резко и нетерпеливо бросил Геллерт, смотря даже не на Аберфорта, а куда-то сквозь него. Словно надеялся, что Альбус скрывается прямо за спиной у братца и только и ждет того, чтобы ему протянули руку и забрали из дома. Как бы не так. - Альбус не будет с Вами говорить. Уходите, пожалуйста, - Аберфорту все сложнее было придерживаться этого холодного и вежливого образа. Сильнее всего ему хотелось высказать все, что он думает об этом мальчишке - несмотря на то, что разница между ними была не столь большая, да и отнюдь не в его пользу, Геллерт был для него всего лишь мальчишкой, так и не повзрослевшим и не избавившимся от каких-то нелепых иллюзий, - и захлопнуть дверь прямо перед его самодовольным лицом, заклинанием избавив их от дальнейшего шума и возмущений. - Пусть он скажет мне это сам, - Гриндевальд даже не думал скрывать то, что постепенно окончательно выходит из себя. - Почему он не может спуститься и поговорить со мной? Что ты ему такого наговорил, что он даже не может посмотреть мне в глаза и сказать все лично? - Мне даже не потребовалось ему ничего говорить. Вы уже сделали все сами, Геллерт. И я еще раз прошу Вас уйти, - даже несколько утомленным голосом произнес Аберфорт, мысленно проклиная тот день, когда Гриндевальд приехал на лето к своей родственнице и по крайне несчастливому стечению обстоятельств пересекся с Альбусом. - И что это значит? Позовите его сейчас же! - намеренно как можно громче потребовал Геллерт, нисколько не сомневаясь, что Альбус все прекрасно слышит. Просто с какой-то стати не выходит в прихожую. Опасаясь то ли брата, то ли его. Происходящее с каждой секундой все сильнее сердило Гриндевальда, и самым раздражающим для него было то, что он не понимал, в чем дело. - Геллерт, уходи, - Аберфорт уже собирался в очередной - и последний - раз настоять на уходе Гриндевальда, но тут услышал негромкий голос Альбуса. Тот и правда вслушивался в эту отвратительную перепалку. И действительно чувствовал себя последним трусом из-за того, что отправил разбираться с Геллертом своего брата - хоть и догадывался, что это очередная манипуляция Гриндевальда и попытка сыграть на его чувствах. Удачная попытка. Поэтому в какой-то момент он подошел ближе к двери, чтобы после не чувствовать себя вечно пристыженным и виноватым из-за того, что так и не сказал этого сам. - Альбус, в чем дело? - Геллерт уже даже не подумал церемониться и просто оттолкнул Аберфорта, проходя в дом и стремительно приближаясь к Альбусу. Похоже, его собирались схватить и вышвырнуть, но Альбус сделал предупреждающий знак рукой, и Геллерт лишь услышал тяжелый вздох Аберфорта, прикрывшего дверь, чтобы эта ссора перестала быть достоянием всех соседей. - Что он такого сказал тебе, что ты не приходишь на наше место? Не отвечаешь мне на письма? - тяжело дыша, он пристально смотрел в глаза Альбусу. Обычно тот пугался такого взгляда и затихал, но сейчас он так и остался прямо стоять, не отводя глаза. - Геллерт, я знаю, что ты делал. Ты не давал мне связаться с семьей и прятал письма, - негромко проговорил Альбус, невольно прижимая руку к карману, где была палочка. Отчего-то так ему всегда было спокойнее. Быть может, он и слегка покривил душой, обозначив этот трюк с письмами, как ту самую причину, из-за которой он решил прекратить общение с Геллертом. Но определенно это очень сильно повлияло на него. Стоило ему узнать, что его друг специально скрывал от него то, что Аберфорт часто пишет ему, чуть ли не каждые несколько дней, наверняка волнуется, как он окончательно убедился, что ему не по пути с таким человеком. Быть может, для Геллерта и не было ничего важнее его цели, но Альбус был не таким. Для него были важны его семья, его друзья, он беспокоился о близких людях и не хотел своими действиями причинять им боль. Но он не сомневался, что Геллерт, не моргнув и глазом, сделает больно ему. И если перед ним встанет выбор: Альбус или высшее благо, то для Гриндевальда это даже не будет вопросом. И ему не хотелось быть рядом с таким человеком. Как бы он ни любил Геллерта. - И что в этом такого? Альбус, разве тебе нравится жизнь здесь? Ты только посмотри, как тут все уныло! Ты что, хочешь провести всю жизнь в Годриковой Впадине? Ради чего? - Геллерт всплеснул руками. Кажется, он услышал какой-то шорох, но сейчас проигнорировал его, смотря только на Альбуса. - Неужели ты не замечаешь, что твоя семья тянет тебя вниз? С ними ты никогда не будешь по-настоящему свободным. Никогда не сможешь понять, на что ты действительно способен. - Не говори так о моей семье, - Альбус ненадолго прикрыл глаза, глубоко вдыхая. Сейчас ему было невыносимо стыдно за то, что он так долго молча проглатывал все насмешки Геллерта, все его издевательские высказывания об Аберфорте и Ариане и даже не пытался их защитить. И он не понимал, как мог провести с этим человеком столько времени. Как он мог так долго не замечать, что из себя представляет Геллерт? - О, только не делай вид, что ты так не считаешь! Раньше ты был не слишком-то против того, что я так говорил, - Геллерт усмехнулся, прекрасно понимая, о чем думает Альбус. - Разве ты не видишь, какие они жалкие? Бездарный братец и чокнутая сестренка. С ними ты хочешь провести всю свою жизнь? На них ты хочешь потратить весь свой талант? Внезапно Дамблдор почувствовал, что в нем нарастает такой гнев, которого он не испытывал никогда в жизни. Он, наверное, даже и представить себе не мог, что сможет испытывать такие сильные чувства. Тем более, он никогда бы не смог предположить, что настолько сильным чувством будет злость. И желание сделать своему обидчику больно. Альбус устал чувствовать себя жалким. Устал чувствовать себя безвольным. Устал соглашаться и уступать. Буквально в один момент на него целиком и полностью, наконец, накатило осознание того, что с ним все это время делал Геллерт - как он подавлял его, как заставлял подчиняться, как крутил им, как только ему самому было угодно, как принуждал слепо следовать ему и не возражать. И Альбус внезапно понял, что ни за что не простит себе, если позволит этому и остаться вот так. Если он так и не постоит за себя и свою семью. Прежде чем он успел подумать, что вообще творит, он выхватил палочку из кармана, творя заклинание как всегда без слов. Он так долго тренировался этому, что делал это уже непроизвольно. Быть может, Геллерт и очень сильно удивился такому повороту событий - он точно никак не мог ожидать, что Альбус не только пойдет против него, но еще и сделает это вот так. Впрочем, его инстинкты проявили себя куда быстрее, чем он успел как следует обдумать ситуацию и понять, что же ему делать. Его палочка словно бы сама по себе оказалась у него в ладони, а мысленно, как и Альбус, он уже проговаривал заклинание. Они взмахнули палочками одновременно. Кажется, в стороне от них кто-то вскрикнул, должно быть, Аберфорт - может, он тоже произносил заклинание, хотел бросить между ними щит, чтобы они не убили друг друга, но Геллерт был не уверен. Запястье буквально обожгло болью, она была столь сильной, что у него потемнело перед глазами, и он услышал крик. Или кричал он сам? А, может, это все был Альбус, запястье которого разорвало резкой болью настолько же сильно, как и его собственное. Это мучение длилось лишь считанные короткие мгновения, но они показались ему целой вечностью. Его слух уловил какой-то странный глухой звук падения, но когда он окончательно пришел в себя, в доме стояла гробовая тишина. Геллерт проследил за шокированным взглядом Альбуса, который все еще сжимал палочку и дрожал так же сильно, как и он сам, и повернул голову, чтобы посмотреть, куда с выражением животного ужаса на лице вытаращился Дамблдор. Совсем рядом с ними на полу лежала девочка. Не нужно было быть медиком, чтобы понять, что она не дышит. Ее крохотное тельце замерло в каком-то неестественном положении, она лежала без малейшего движения, даже ее грудь не вздымалась ни на миллиметр. Ариана. Похоже, она незаметно пробралась в прихожую, никем не замеченная в пылу их ссоры. Что случилось дальше - можно лишь предполагать. Было ли виной в случившемся предположительное заклинание Аберфорта, от которого срикошетили заклятия, которые они с Альбусом хотели бросить друг в друга? Или это произошло из-за их клятвы, исключающей возможность пойти против друг друга и причинить друг другу вред заклинанием? Наверное, узнать это теперь уже было нельзя. Не дожидаясь, пока кто-то из братьев опомнится, Геллерт выбежал из дома, мгновенно аппарировав. Сейчас он желал лишь оказаться как можно дальше от этого места. Как можно дальше от Альбуса.