Ambitions or Feelings?

Альбус, словно желая как можно больше потянуть время, медленно брел по улице, до последнего сомневаясь в том, что то, что он замыслил сделать, действительно правильно. Хотя, пожалуй, в глубине души он прекрасно знал, что должен поступить именно так и никак иначе, но все же этот выбор дался ему с огромным трудом. Наверное, так и должно быть. Он заслужил все то, что происходило с ним сейчас, но от этого, признаться, становилось не легче. И Дамблдор бы, как говорится, врагу не пожелал попасть в такую ситуацию, когда придется решаться на подобный шаг. Хоть он, в общем-то и в принципе не был склонен желать кому-то зла. Сколько бы плохого ни сделали ему самому. Уже почти добравшись до места назначения, Альбус внезапно остановился, торопливо огляделся, словно бы воровато, как будто боялся, что кто-то следит за ним, что кто-то осудит его за такое промедление, и опустился на небольшую скамейку, надвигая шляпу себе на лицо. Он специально выбрал тесный узкий переулок, по которому никто не ходил, чтобы его случайно не заметили. Едва ли кто-то узнал бы его в этом районе, и уж тем более точно никто бы его не запомнил, и все же в этот вечер ему сильнее всего хотелось избежать случайных нежеланных встреч. Дамблдор чувствовал себя преступником. И сильнее всего ему лишь хотелось, чтобы никто не стал свидетелем его преступления. Ему хватало того, что он сам будет знать, что совершил. Альбус положил себе на колени совсем небольшой сверток, который до этого нес в руках, бережно прижимая к себе, и грустно улыбнулся, смотря на маленького ребенка, спокойно и как-то пугающе осмысленно глядящего на него в ответ. Или, может, он просто все это выдумал. Придумал, что это создание прекрасно понимает все, что сейчас происходит, чтобы потом только еще с большим усилием корить себя за то, что он собирается совершить. Как будто Дамблдору было не за что винить себя в последнее время. Наверное, то, во что его жизнь превратилась за последний год, вполне можно было назвать адом. И порой ему казалось, что он сам лишь сильнее погружает себя в эту бездну вместо того, чтобы попытаться из нее выбраться и хоть что-то исправить. Почему талантливый юный волшебник внезапно замкнулся в себе, заперся в своем доме, скрываясь от всего остального мира, и отдалился от всех, отчасти знали только два человека. И то одному было, очевидно, совершенно плевать на него и на то, что происходит у него на душе, а второй так сильно злился на него, что предпочитал делать вид, что Альбуса и вовсе не существует. Похороны Арианы буквально окончательно перечеркнули всю его жизнь на до и после. Ему было трудно - еще бы хоронить совсем еще маленькую девочку, так толком и не начавшую свою жизнь. Еще и погибшую из-за него, чье бы заклятие в нее в действительности ни угодило. Аберфорт не постеснялся высказать ему все, что у него накипело, на глазах у присутствующих. Не то чтобы Альбус мог обвинить младшего брата в том, что он не сумел сдержать своих эмоций в такой момент. Должно быть, Аберфорту было даже в разы сложнее, чем ему. Из них двоих, именно Аберфорт был с Арианой в самые сложные времена, пока Альбус занимался своей жизнью и совершенствовал свои способности. Но, наверное, если бы все ограничилось лишь злыми, обидными словами, сказанными в сердцах, просто потому что им обоим было очень больно, Дамблдора это бы так сильно не беспокоило. Так как им не удалось проводить Ариану исключительно в кругу близких друзей, хотя изначально похороны планировались скромными и с небольшим количеством народу, на следующий день фотография того, как Аберфорт разбивает своему старшему брату нос прямо над телом их сестры, красовалась везде, где только можно. Что породило огромное количество ненужных, странных, временами и вовсе совершенно омерзительных слухов о том, что же могло произойти между ними такого страшного, что Аберфорт не посчитал нужным сдержать свои эмоции в такой момент. Все эти новости неизбежно доходили до уединенной Годриковой Впадины. Что только сильнее убеждало Дамблдора в правильности его решения хотя бы какое-то время не видеть и не слышать никого. Он не был готов отвечать на вопросы о том, что произошло с Арианой, почему он этому не помешал, и что же такого сделал он сам, что Аберфорт счел уместным обвинить его во всех бедах их и без того многострадальной семьи. Конечно, Альбус понимал младшего брата, целиком и полностью уважая его право сердиться и ненавидеть его. И он смиренно принимал холодность, отстраненность, злость Аберфорта, не упуская случая напомнить самому себе о том, что он все это заслужил. Что именно его собственные ошибки и неверные поступки привели к тому, что произошло. Ведь, быть может, если бы он не встретил Геллерта, не поддался его обаянию, не бросил ради него все, увлекшись им так сильно, что на какое-то время лишился способности трезво мыслить и принимать решения самостоятельно, этой трагедии бы не произошло. Быть может, если бы он набрался смелости сказать все Гриндевальду лично, если бы не струсил, не решил избегать его по возвращению в Годрикову Впадину, Геллерту не пришлось бы врываться со скандалом к ним в дом и провоцировать ту жуткую ссору, из-за которой погибла его сестра. Этих если бы было слишком много. И, к сожалению, ничего уже нельзя было исправить. Нет, разумеется, Дамблдор знал о том, что существуют способы вернуться в прошлое, изменить ход событий, но он бы не рискнул воспользоваться ни одним из них. Ведь о том, что у любого колдовства, особенно такого сильного, способного предотвратить чью-то смерть, есть свои последствия. И Альбус не сомневался, что у такой магии они будут очень сильными - иначе любой бы пользовался этими способами, чтобы вернуть слишком рано и несправедливо погибших близких. Он не был готов лишиться кого-то еще из своих родных, и вновь исключительно по своей вине. Порой он старался даже успокоить себя мыслями о том, что Ариана, наконец, обрела покой, которого не ведала все те годы, что ее способности мучили ее, не желая ей подчиняться, но выходило у него это не слишком хорошо. Он так и не узнал, чье именно заклятие повлекло за собой такие ужасные последствия. Да и, если честно, ни он, ни Аберфорт не хотели этого знать. Наверное, это было очередное проявление слабохарактерности или трусости, но, пожалуй, они бы никогда не смогли пересилить себя и узнать, что же на самом деле произошло в пылу той ссоры, опасаясь ответа. Все случилось так стремительно, так скоро, что, просто прокручивая те страшные события у себя в голове - а Альбус делал это каждый день; каждый день, едва только у него выдавалась свободная минутка и его мысли не были заняты ничем другим, он раз за разом как наяву видел те жуткие мгновения, - он так и не мог расставить все по местам, в точности восстановить произошедшее и понять, как же именно все произошло. Аберфорт так и не сказал ему, какое заклинание он бросил тогда, и бросил ли вообще. Но он тоже не стремился восстановить память себе или брату, чтобы в мельчайших деталях снова рассмотреть события того дня и жить дальше со знанием того, что же стало причиной смерти их сестры. Потому что оба они боялись, что с этим знанием жить дальше будет невозможно. Было куда проще пребывать в неведении, пусть и в таком. Но, во всяком случае, когда они не знали наверняка, что же именно убило их сестру, у них еще был шанс думать, что все же есть еще малейшая возможность, что вина за смерть Арианы лежит не на них. А на Геллерте. Который окончательно пропал из их жизни в тот вечер, и больше не выходил на связь. Впрочем, не то чтобы кто-то из братьев старался с ним связаться. Тем проще было обвинить во всем его. Едва ли Гриндевальд снизошел бы до того, чтобы вернуться и опровергнуть все эти обвинения. Альбус заставил себя рассказать Аберфорту правду о том, почему он вернулся - в конце концов, скрывать от брата то, что близость Геллерта привела не к одному печальному последствию, Альбус считал просто нечестным по отношению к младшему брату. Хоть это и не составило бы труда - после долгих сомнений и уговоров, Аберфорт все же согласился уехать в Хогвартс и, наконец, доучиться там, как только он хоть немного оправится и поймет, что готов к занятиям. В школе ко всему отнеслись с пониманием и не торопили его, уверяя в письмах, что как только Аберфорт приедет, ему будет оказана любая помощь в изучении пропущенного материала и не только. Наверное, если бы не то, что уже произошло, когда младший Дамблдор узнал всю правду, разразилась бы настоящая буря. Наверное, Аберфорт назвал бы его мерзким, вновь обвинил во всех грехах, прошелся бы по тому, что он наивный доверчивый дурачок, но оба они были в таком подавленном подвешенном состоянии, что младший брат Альбуса лишь пожал плечами, хоть как-то показывая, что выслушал и принял к сведению эту информацию, и больше они к этому не возвращались. Жить в атмосфере вечно гнетущего молчания, напряженности, повисающей в воздухе, было крайне сложно. Альбусу то и дело казалось, что еще один его неловкий поступок, не вовремя брошенное слово, не такой взгляд возымеют эффект чиркнувшей спички - и та ядовитая субстанция, в которую медленно но верно превращалась атмосфера в их доме, ежедневно накаляемая нескрываемым презрением Аберфорта, вспыхнет и спалит их двоих, прекратив, наконец, их мучения. Но этого не происходило. Аберфорт просто то и дело бросал на брата злобные пронзительные взгляды, тяжелые, словно прекрасно знал, что именно этим мучает Альбуса еще сильнее, но так ни разу больше и не накричал на него и больше не поднял руку. Альбусу сильнее всего хотелось как можно скорее сбежать, или отправить, наконец, младшего брата в Хогвартс, чтобы остаться одному. Пусть и это место не вызывало у него никаких приятных эмоций, он больше не чувствовал, что находится дома. И он презирал себя даже за это - снова, снова он хочет не решить проблему, а убежать от нее, оставив все как есть. Но Аберфорт совершенно точно не желал идти на контакт с ним. А уехать он сам пока не мог. Годрикову Впадину они с семьей после того, как лишились отца, выбрали не случайно - она была на диво уединенным местом, защищающим от ненужных любопытных взглядов и излишнего внимания. Сперва она была отличным местом для того, чтобы скрывать от всех недуг Арианы, теперь она как нельзя лучше подходила для того, чтобы Альбус мог скрыть свою "болезнь". Их семью и так не уставали обсуждать журналисты, желающие выдать очередную сенсацию и наплевавшие на то, что люди переживают горе. Не хватало ему в добавок ко всему поставить под удар еще не появившееся на свет создание. В том, что такие новости пришлись бы прессе по вкусу, он не сомневался. Но тем больше он всеми силами старался обезопасить те несчастные остатки семьи, которые еще были у него. Пусть ему и казалось, что Аберфорта он потерял навсегда, ему все же хотелось иногда думать, что у него хотя бы остался младший брат. Жизнь Альбуса довольно сильно изменилась в очередной раз, когда на свет появился его сын. И не только из-за самого этого события. Аурелиус, как он принял решение назвать ребенка, буквально наполнял смыслом каждый его день. А учитывая то, как он жил до этого, для него это были отнюдь не пустые слова. Впервые он стал просыпаться с улыбкой на лице - даже если это было среди ночи от плача ребенка. Хотя плакал Аурелиус редко. Альбус вообще поражался тому, насколько тихим и собранным может быть новорожденный ребенок. Как будто он с первых секунд стал все понимать и осознавать. А, может, ему хотелось убедить себя в этом. Этот ребенок ведь изначально был чудом, так почему бы не позволить себе думать, что он исключителен совершенно во всем? Дамблдор ценил каждую секунду, что проводил вместе с ним. Наконец-то у него появился собеседник, который, впрочем, пока что мог лишь слушать, время от времени вставляя в его речь какие-то неразборчивые звуки, и он взахлеб рассказывал Аурелиусу обо всем, что накопилось у него за все это время. Он рассказывал сыну сказки, занимательные истории, делился с ним своими мыслями, и лишь улыбался, натыкаясь на довольно заинтересованный взгляд Аурелиуса, который, слушая его, то и дело хватался пальцами за его одежду, руки, или пытался ухватить пряди его рыжеватых волос. Но осознание, что его счастье не может продлиться слишком долго - как будто все предыдущие события не служили тому доказательством - стало подкрадываться довольно скоро. Альбус, как бы ему ни хотелось это сделать, не мог полностью отгородиться от всего мира, от того, что происходило в нем, и просто жить в доме в Гордриковой Впадине, надеясь, что до него не доберутся никакие невзгоды и несчастья. Аберфорт, вернувшийся домой после сданных экзаменов, словно специально то и дело бросал газеты на кухонном столе - ели они по молчаливому согласию всегда отдельно друг от друга, чтобы не портить себе аппетит сверлящим взглядом напротив - и "заботливо" оставлял их открытыми на тех статьях, на которые, по его мнению, его старшему брату следовало обратить свое внимание. Эти статьи были отнюдь не о том, как все было хорошо и какого прогресса достигал волшебный мир, пока Альбус, спрятавшись от всех в Годриковой Впадине, нянчил своего ребенка. Эти заметки были о Геллерте, который уже совершенно перестал прятаться и начал действовать открыто, заручившись поддержкой всех тех, с кем он познакомился за время их небольшого путешествия. Разумеется, за ту паузу, что была у него, его союзники успели привлечь на свою сторону еще больше людей и, пожалуй, для начала у него было такое количество последователей, которое внушало обоснованные опасения. О чем говорили все газеты. Гриндевальд уже не ограничивался простыми встречами с союзниками. Он становился все более дерзким, не стеснялся заявлять о своих целях, оставлял везде свои метки. Геллерт как будто игрался с Министерством магии, которое все более серьезно стало относиться к его поимке, и верил, что ему абсолютно все сойдет с рук. Со временем для Альбуса стало очевидно, что Геллерт еще может вернуться к нему. Вернуться, чтобы, как нашкодившего щенка, ткнуть его носом в то, чего они бы могли достичь вместе, если бы Дамлдор не струсил, если бы не сбежал от него. Вернуться, чтобы в очередной раз потешиться над своим бывшим любовником, высмеять его слабости, как умел и любил делать Геллерт, и в очередной раз высказать Альбусу все о том, как он жалок. Но даже не это страшило Дамблдора. Хоть он и совершенно точно знал, что предполагаемая встреча с Геллертом, которая могла состояться в любой момент, вновь полностью перевернет все внутри него и причинит ему столько боли, сколько он уже и не рассчитывал хоть однажды испытать. Он боялся, что Гриндевальд узнает про Аурелиуса. А после из принципа уже не оставит его в покое, захочет отнять у него сына, просто чтобы в очередной раз показать Альбусу, что он может себе позволить все, что он только пожелает. Чем сильнее становился Геллерт, тем очевиднее для Альбуса становилось то, что однажды это произойдет. Что однажды на пороге его дома вновь появится самодовольно ухмыляющийся Геллерт Гриндевальд. Узнает о сыне, и отберет его. Даже не потому, что ему так нужен был этот ребенок, но лишь для того, чтобы сильнее унизить Альбуса и заставить его мучиться еще и еще. А больше всего на свете ему хотелось защитить Аурелиуса от последствий своих ошибок. Ребенок не должен был отвечать за то, что однажды он оступился. Не должен был страдать из-за того, кем был его отец. А это было неизбежно, если бы он остался с Альбусом. И тяжелое сложное решение, перемоловшее и без того разбитое сердце Дамблдора в пыль, постепенно назрело само собой. Ему предстояло совершить еще один ужасный поступок, с которым ему пришлось бы жить. Альбус должен был добровольно отказаться от сына, как раньше отказался от того, кого любил сильнее всего на свете. И смириться с тем, что это его судьба - терять всех, кто дорог ему, чтобы уберечь их от своей отравляющей близости. Во всяком случае, так он убедил себя. Все, кто был рядом с ним, неизбежно страдали. И ему хотелось, чтобы Аурелиус не переживал всего этого просто потому, что он не сможет уберечь своего сына. Ему было больно, что из желания спрятать Аурелиуса от Геллерта он вынужден и сам навсегда расстаться с ним. Но равно Дамблдор и понимал, что так действительно будет лучше. Из-за его ошибок пострадало уже достаточное количество людей. Его ребенок не должен был стать одним из них. Он бы не смог скрывать Аурелиуса от всех вечно - повторения судьбы несчастной Арианы он сыну не желал, и это могло привести к еще более ужасным последствиям для него. Учитывая внимание прессы к Альбусу и желание облить его грязью за все его неверные шаги, Аурелиус бы тоже попал под удар. Да и неизбежно у самого мальчика возникли бы вопросы о его истинном происхождение. А это было лучше никому не знать. Тем более он не хотел, чтобы новости о его сыне добрались до Геллерта. Тот точно не был идиотом, и ему не составило бы труда сложить два и два и выяснить все наверняка. - Прости меня, - совсем тихо произнес Альбус, глядя на малыша. Еще больнее ему становилось из-за того, что даже этого его сын бы просто не запомнил. Чтобы защитить ребенка, ему пришлось бы полностью стереть Аурелиусу память, лишь бы он мог буквально начать свою жизнь, которой он жил совсем немного, с чистого листа. Если бы он даже случайно вспомнил хоть что-то, это уже означало бы для него опасность. И Альбус не мог этого допустить. Если кто и должен страдать, то это он. Только он. Пусть бы в список того, что его тяготило, добавилось и то, что его сын, любимый, обожаемый, никогда его не вспомнит. И никто не будет знать правду о его происхождении. Малыш лишь ухватился за рукав его пальто, словно чувствовал, что должно вот-вот произойти, и Альбус даже запрокинул голову, чувствуя душащий его ком в горле и пощипывание глаз. - Не волнуйся, малыш. Все хорошо, - тихо сказал он, скорее, желая успокоить себя, а не сына. - Сейчас я расскажу тебе свою любимую сказку, - он удобнее устроил Аурелиуса у себя на коленях и, запустив руку в глубокий карман пальто, выудил небольшую книжку сказок. Альбус открыл ее на нужной странице с первого раза - сказка и впрямь была его любимой и зачитана столько раз, что, казалось, на нужном месте он открывал книжку уже на автомате. Дамблдор некоторое время просто смотрел на страницу. Как ни странно, он уже успел забыть, что они читали эту книгу с Геллертом, и тот нарисовал там знак даров смерти - тот знак, который теперь он оставлял везде. Читая сыну сказку, Альбус старался запомнить каждое мгновение. Он ловил каждый взгляд Аурелиуса и каждое его малейшее движение, стараясь, чтобы ничего не ускользнуло от него. Дамблдор знал, что ему будет трудно вспоминать этот вечер, но он понимал, что должен это помнить. Что он хочет сохранить в памяти свое прощание с самым чистым и невинным существом, которое он знал. Сейчас он жалел только о том, что не может оставить эту книжку Аурелиусу. Из-за пометок, его и Геллерта, она могла однажды вывести мальчика на правду о его происхождении. - Я буду очень сильно по тебе скучать, Аурелиус. И никогда тебя не забуду, - тихо произнес он, доставая палочку. Несколько секунд он молча вглядывался в лицо сына. Ужасно хотелось передумать, бросить эту глупую затею, вернуться с Аурелиусом домой, скрываться хоть всю жизнь, но только не расставаться с сыном. И все же он заставил себя собраться и взмахнуть палочкой, осознавая, что спустя секунду его сын уже не узнает его. Когда с этим было покончено, Альбус вложил в сверток короткую записку - там было написано лишь имя. Криденс - доверие. Он позволил себе напоследок хотя бы выбрать для мальчика новое имя, с которым ему теперь предстояло жить. Опасаясь того, что ребенок начнет плакать, лежа на коленях у незнакомого человека, он поднялся и торопливым шагом направился к маггловскому приюту. Дамблдору оставалось лишь надеяться, что в этом месте Аурелиус будет в безопасности. Даже если Гриндевальд и узнает случайно о том, что у него был сын - хотя в то, что Аберфорт кому-то расскажет о таком позоре их семьи, Альбус сильно сомневался, - едва ли он станет разыскивать ребенка в маггловских приютах. Он подошел к двери и, последний раз взглянув на малыша, осторожно положил его на ступеньки, так, чтобы случайно его никто не задел. Альбус глубоко вдохнул, даже зажмурившись, и несколько раз настойчиво нажал на кнопку звонка, после чего бросился прочь, стараясь как можно скорее укрыться за стеной приюта, чтобы его никто не заметил. Внутри у него все переворачивалось, так как Аурелиус плакал так, как не плакал еще ни разу. Ему сильнее всего хотелось взять сына на руки, успокоить, убедить его, что все будет хорошо, что это просто нелепая ошибка, что он никому никогда не отдаст свое сокровище. Но он лишь вжимался спиной в холодную стену, слушал надрывный плач ребенка и ждал, пока его уже заберут в тепло, в приют. Наконец, он услышал, как дверь открылась, и даже затаил дыхание, полностью обратившись в слух. - Здесь ребенок! Очередной подкидыш, - донесся до него недовольный голос, сделавший ему лишь еще хуже. Очередной подкидыш. Вот кем теперь будет его сын для всего окружающего мира. Почти сразу дверь закрылась, а плач Аурелиуса смолк. Выждав еще немного, Альбус выглянул из-за угла и, обнаружив, что на крыльце больше никого не осталось, направился обратно по улице. Он не знал, куда идет и хочет ли вообще куда-то идти. Домой ему не хотелось. Да и мог ли он назвать место, которое принесло ему столько несчастий, своим домом? А другого, впрочем, у него не было. Больше у него не было ни одного места, куда он мог бы вернуться. Альбусу хотелось лишь вернуться в прошлое. В одну из крохотных комнат, где у него были скромный ужин, дешевое терпкое вино и счастье. И ощущение того, что эта головокружительная радость не исчезнет никогда. Возможно, если бы он знал, что не один переживает такие неприятные эмоции, ему бы стало хоть чуточку легче. Хотя, на самом деле, вряд ли ему могло что-то помочь. Даже новости о том, что Геллерт, которого он привык считать холодным, отстраненным, равнодушным, несмотря на свои успехи, так же, как и он, переживает не самые приятные времена. Почти все его внутренние ресурсы и время сейчас уходили на то, чтобы неустанно подкреплять веру своих сторонников и раз за разом доказывать им свою силу. Показывать, что его слова отнюдь не пусты, что он готов подкреплять их действиями, а не просто голословно рассуждать и строить призрачные планы о том, что однажды положение волшебников переменится. На это уходило очень много его времени, да он и сам был только рад бросить на это дело все свои силы. Потому что, когда Геллерт оставался наедине с собой, его начинали одолевать не самые приятные мысли. Вот как сейчас. Когда он сидел в большом кожаном кресле и смотрел на заснеженные скалы из окна того места, которое теперь, пожалуй, мог назвать своим домом. Тщательно скрытый от всех замок Нурменгард пока в основном безраздельно принадлежал ему. Со временем он думал превратить его в место собраний для своих союзников. А после, если бы ему вдруг пришлось спешно скрываться и искать себе новый дом, он бы нашел для чего еще использовать это место. Не пропадать же тому, что он так тщательно строил сам. И все же, он не смог бы с уверенностью заявить, что ему здесь уютно. Как ни печально, огромные незамутненные окна, мягкая постель, роскошные предметы мебели и ощущение простора, создаваемое еще и прекрасным видом, навевало на него тоску. И, когда он оставался совершенно один, не испытывая необходимости спешно что-то решать, он ловил себя на том, что отдал бы все, что угодно, чтобы в очередной раз оказаться у крохотного окошка в убогой гостинице и, сидя на скрипящем, готовом вот-вот развалиться подоконнике, силиться рассмотреть хоть что-нибудь. Гриндевальд как мог гнал от себя эти мысли, стараясь не позволить им омрачить его успехи, но все же он не мог не осознавать, как тоскливо ему совершенно одному. И он не переставал ругать себя за то, что позволил себе так сильно привязаться к кому-то, что его внезапное отсутствие в жизни Геллерта становилось время от времени слишком уж ощутимым. Та безобразная сцена в доме Дамблдоров еще долго преследовала его. Первое время он даже не мог целиком и полностью осознать ее. Принять ту мысль, что он мог убить кого-то. Что именно его заклинание, брошенное с неистовой злобой, пропитанное искренним желанием сделать очень больно, могло убить ребенка, так некстати оказавшегося рядом. Не надо было долго думать, чтобы понять, что это означало окончательный разрыв с Альбусом. Чертовым несчастным Альбусом, который распустил нюни из-за того, что до него не доходили письма его братца. Можно подумать, он недостаточно знал Дамблдора. Да тот бы взвыл уже после пары писем, и начал ныть, как его брат надоел ему, как пытается ограничить его во всем и не дает ему никакой свободы! Но его лишили возможности объяснить это Альбусу. А теперь уже было поздно. Гриндевальд видел фотографии с похорон Арианы, но, как ни странно, ему даже не хотелось позлорадствовать и потешить себя хотя бы тем, что он знал, что все именно так и будет. Что Альбуса не примут дома, что он не будет там счастлив. Он просто попытался пережить это и двигаться дальше. Хоть у Геллерта и ушло на это куда больше времени, чем он рассчитывал. Оказалось, ему вновь приходилось привыкать к тому, что теперь он совершенно один. Что он снова сам по себе, что ему не нужно ни на кого оглядываться, никого ждать. Что больше никто не будет заботиться о нем и приносить ему ужин, когда он в очередной раз заработается. Впрочем, для этого ему вполне могли послужить сторонники. Надо было только отобрать парочку верных псов, которые слушали бы его, не раздумывая, и были бы слепо влюблены в него и готовы на все. Но с такими не поговоришь. Пожалуй, по беседам с Альбусом Геллерт скучал больше всего. Дамблдор был остроумным, пусть и редко решался спорить с ним, но все же его всегда было интересно послушать, узнать, что он думает, спросить у него совет. А теперь он мог развлечь себя разве что беседой со своим внутренним голосом. Что было занятием не слишком жизнеутверждающим - потому что переспорить себя было сложновато. А его внутренний голос под стать ему был довольно едким и язвительным собеседником, не имеющим никакого желания лишний раз подбадривать своего обладателя. Гриндевальд часто думал, как могли бы сложиться его отношения с Альбусом, если бы он не отпустил тогда парня домой. Ему ведь ничего не стоило настоять на своем, отвлечь Альбуса - и тот бы быстро сдался. А несколько дней, наполненных нежностью и вниманием - и Дамблдор думать бы забыл о том, что хотел поехать домой. И все же он ошибся. И позволил Альбусу чуть ли не единственный раз решить, что им делать. Обвинить во всем Альбуса, пожалуй, было проще всего. Но даже это ему удавалось не всегда. И временами Геллерту оставалось лишь сидеть в кресле, тоскуя по другу, сжимать пальцами ту несчастную побрякушку, оставшуюся на память с их самой лучшей, самой первой ночи и сожалеть о том, что без последствий вернуть время назад не выйдет.