Пятнадцать эпох страны риса и пепла

2001 год 11-й год эпохи Хэйсей

Это никогда не было легко. С тех пор, как понятие глобальной мировой сети захватило умы, мир изменился. Привычная рутина, устаревшие технологии, аналоговое сознание — Шото каждый день боролся с ретроградными представлениями подавляющего большинства. Приходилось чуть ли не орать: «Это будущее, и вы его упускаете!» Приходилось бороться не только с конкурентами и общим невежеством, но прежде всего — с собственным отцом, основавшим SB в дремучем 1981 году. Тогда никто не помышлял о повсеместном доступе в Интернет, тогда никто не знал, что к началу нового тысячелетия SB не только станет медиакорпорацией, но и устроит настоящий бум на интернет-рынке. Шото работал над этим проектом уже несколько лет. Его финансовое чутьё и тщательный анализ конкурентов в итоге привели к тому, что SB предложили пользователю нечто новое: дешёвое, но быстрое подключение, чистую связь за 3000 йен в месяц. Конкуренты открыли рты, рынок чуть не обвалился — SB, ещё два года назад не имевшая никакого влияния в сфере интернета, кроме, может, инвестиций, вдруг в одночасье стала обладателем монополии в самой перспективной сфере. Шото в свои двадцать пять сделался на подвальном этаже легендой, нагнувшей систему. Сегодня можно было, наконец, выдохнуть: последняя бумажка была подписана. Шото сдал удачную сделку старшим партнёрам — курировать больше нечего, следи за ростом и пожинай лавры — и получил, наконец, собственный кабинет на семнадцатом этаже и репутацию самого молодого топ-менеджера в SB. Он знал, что не будь он сыном Энджи, никто бы не доверил ему этот проект с самого начала, он знал, что к нему прислушиваться-то начали исключительно из-за отца. Но он знал также, что собственноручно провернул то, на что эта компания не была бы способна без него. Все эти напыщенные бизнесмены в правлении, умеющие считать деньги, а больше ничего и не знающие, до сих пор вкладывали средства в пережитки аналогового мира — в то, что через пару лет безнадёжно устарело бы. Они не понимали, насколько за последние десять лет расширилась планета, насколько неизбежнее стала интеграция, насколько единым теперь сделался мир. Они не знали, куда смотреть, и чуть было не проморгали самое важное. Шото знал, что они не понимали до сих пор: в их глазах он, даже с офисом на семнадцатом этаже, всё ещё был никем, сынком удачливого и хваткого Тодороки Энджи, но он с присущим ему спокойствием ждал, что они скажут ему через пару лет. Когда даже последнего динозавра разрушит очередным витком эволюции, когда изменения станет невозможно игнорировать. Он ждал и задавался вопросом, предложат ли ему место в правлении и долю акций — не из-за жадности, а просто из-за интереса. Сейчас же он заслужил отдых. В этой стране, кажется, никто не отдыхал с 89 года: объёмы продаж росли, рынок потребителей тоже, но экономический пик давно прошёл. Всем было плевать на невозможное: Япония гналась за показателями десятилетней давности с необъяснимым упорством и вполне традиционным упрямством. Шото этого не понимал. Но зато понимал, что значит жить на работе — в нижнем ящике его старого стола хранилась надувная подушка, и от привычки засыпать за столом шея стала совсем деревянной. В его новом личном офисе, а не в проклятом закутке опен-спейса на подвальных этажах, был даже диван. Тодороки кидал на него томные взгляды, потому что не спал толком уже пятые сутки (три часа здесь, час там, на заднем сиденье корпоративной машины, если повезёт попасть в пробку), но чувствовал, что нужно добраться до дома. Начальство обязало его на два выходных, и с точки зрения закона, возразить он ничего не мог. Да и не пытался особо: в состоянии недобитого зомби о работе особо думать не приходилось. Когда Шото спустился на первый этаж, на часах у стойки ресепшн значилось 20:43. Официальный рабочий день давно закончился, хотя Тодороки прекрасно знал, что в этой компании работают круглосуточно. Как и везде нынче. Достаточно было зайти на любой этаж, чтобы обнаружить согнувшихся за столами сотрудников, с банками энергетиков по правую руку или с расстеленными на полу спальниками. — Доброй ночи, Тодороки-сан, — ласковый девичий голос привычно сопровождал его уход. Сотрудница за стойкой находилась, кажется, в любое время: как бы поздно Шото ни уходил, обязательно слышал это «доброй ночи», сказанное одними и теми же интонациями. Он отзывался глухо, кивал, не поднимая головы, прикладывал карточку к турникету и загружался на заднее сиденье корпоративного автомобиля с профессиональным водителем. Автомобиль младшим сотрудникам не полагался, но Шото с детства ездил с отцом, и Энджи настаивал до сих пор, что все члены семьи Тодороки, особенно связанные с его делом, не должны передвигаться на своих двоих или, Боже упаси, на общественном транспорте. Это была единственная уступка, на которую Шото пошёл; он осознавал, что это тоже форма контроля, но она помогала ему делать работу эффективнее, и он не упрямился. Наверное, он был слишком вымотан для своей обычной рутины или, может, слишком встревожен ощущением близкого нового мира, поэтому прежде, чем приложить карточку и захлопнуть дверь машины, кивнул на вежливую фразу и впервые поднял глаза на сотрудницу за стойкой. Та моргнула в ответ, встревоженная нарушением ритуала, и Шото с удивлением обнаружил, что это не первое нарушение, которое он допустил в её присутствии. Большие и удивлённые карие глаза, смотрящие с любопытством и неясной благодарностью, были ему знакомы. Даже если Шото не вспоминал их каждый день, забыть о них он вряд ли бы смог. Они смотрели точно так же в тот день, когда он наплевал на давно усвоенное правило и из-за критической ситуации на дорогах раз пятый в жизни предпочёл подземку автомобилю S-класса. Помимо безбожной давки и оттоптанных кожаных ботинок в том вагоне Тодороки нечаянно заработал себе ещё репутацию если не героя, то спасителя у одной барышни, тоже опрометчиво выбравшей метро в то утро. Впрочем, у барышни, должно быть, особо не было выбора и она привыкла пользоваться общественным транспортом в час-пик, чтобы добраться до работы. Только сегодня день у неё был крайне несчастливый, и Шото бы проигнорировал чужую руку, скользнувшую сопротивляющейся незнакомке под юбку, но больше ретроградства он презирал только насилие. Особенно — над женщинами. Особенно — в такой форме. Домогательства, как и переработки, были закономерностью в потихоньку сходящем с ума обществе, но это не помешало Тодороки добраться до мужской руки, поймать в тиски, сжать до хруста и для наглядности сломать один палец — он с детства занимался кендо, и, кажется, эта была единственная здоровая привычка, которая осталась у него до сих пор. Обладатель руки задушено пискнул и даже постарался пробиться к другой части вагона — толпа не позволила, и мужчина повернулся спиной. Шото ощутил на себе взгляд: девушка напротив явно была удивлена вмешательством, но благодарность перекрывала в ней остальные эмоции. Она кивнула, видимо пытаясь в неподходящих условиях выдать благодарный поклон, а когда не вышло, шевельнула губами — Тодороки без труда прочитал сложившиеся в одно слоги «спа-си-бо» и кивнул, спокойно, безразлично даже. Он всегда был плох в демонстрации чувств и вряд ли девушка догадалась, что он был рад помочь. Хотя она улыбнулась ему, очень по-доброму, очень расположенно. Он вежливости ради вернул улыбку (в его случае — тень улыбки, поднятый уголок губ) и уставился в окно, за которым не было ничего, кроме черноты подземки. Отметил он только то, что девушка вышла на одной с ним станции. Но это не было удивительно: главный офис SB находился в загруженном рабочем районе. И вот теперь, когда Шото снова изменил своей привычке, тот же взгляд обратился к нему с тем же самым удивлением. Тодороки покачнулся, растеряв на секунду концентрацию и без того не слишком собранного мозга, и вместо турникетов шагнул к стойке ресепшена, хотя и не знал наверняка, помнит ли его девушка из поезда. — Разве не у всех сотрудников одинаковый график? Или вы на звонки и ночью отвечаете? — не слишком вежливо, с обыкновенной для себя прямотой осведомился он. Девушка качнула головой, нисколько не напуганная его неожиданным интересом, и улыбнулась так же приветливо и тепло, как и тогда в подземке. — Руководство настаивает на комфортной атмосфере. Говорят, сотрудникам уютнее, если при выходе с работы с ними прощаются. А я просто предпочитаю ночные смены, они тише. Поэтому наши с руководством желания совпали, — пояснила девушка. Тодороки слышал что-то такое о политике компании, но в социальную сферу никогда не лез, даже не задумывался, что какой-то комфорт возможен на рабочем месте. Нет, конечно, его новый офис был неплохой: просторный, с шикарным видом на город, даже с живым цветком в углу и, кажется, с личным секретарём, с которым Шото ещё не успел пересечься, — но вот опен-спейсы на нижних этажах едва ли подходили под понятие комфорта. — И давно вы сидите здесь по ночам? — девушка задумалась. — Почти год. Раньше я работала в другом отделе, но я люблю общаться с людьми, а здесь самое то, — отозвалась она и обвела пространство руками. Было в ней что-то уютно-простоватое — то, что позволяло сотрудникам радоваться «доброй ночи», сказанным её приятным, высоким голосом. Расположить к себе девушка умела, и даже Тодороки бы расслабился в её компании, если бы не боялся, что голова совсем выключится. Той частью мозга, которая ещё работала, он припомнил, что инцидент в метро случился примерно год назад — вероятно, ночные смены незнакомки, не желающей больше попадать в час-пик, не только любовью к коммуникациям были продиктованы. Он не смог проанализировать как следует и еле-еле подавил зевок. Странная череда совпадений, впрочем, даже его усталому мозгу была интересна, а девушка за стойкой была интересна всему Шото целиком. — Могу я узнать ваше имя? — сотрудница улыбнулась ещё шире и ткнула в бейджик, но не заставила его щуриться, присматриваясь. — Урарака Очако, — она приветственно поклонилась, и Шото ощутил необходимость назваться в ответно вежливом жесте. Он не любил использовать свою фамилию в этих стенах, но если бы он просто сказал имя, Урарака бы точно подумала что-нибудь не то. К счастью, она убрала неловкость. — Кто вы такой, я знаю, — без стеснения пропела она, и Тодороки подумалось, что никто из них не забыл ту встречу в метро. — Теперь все здесь знают, — от этого небольшого разъяснения Шото даже проснулся. Это признание было неожиданно приятным: он не гнался за рангами и не ждал лести, но произнесённая фактом, его маленькая победа над привычной системой, сделалась приятной и осязаемой. Он действительно был самым юным топ-менеджером компании, он действительно сделал себе имя независимое от отца, его усилия действительно приносили плоды. И, кажется, девушку за стойкой это восхищало, что было приятно не в последнюю очередь. — Урарака-сан, у вас бывают выходные? — переполненный этим приятным чувством гордости и благодарности, достаточно сонный, чтобы игнорировать собственные привычки, спросил Шото. Глупый вопрос не смутил его плохо работающий мозг. Впрочем, Очако тоже не смутилась, хотя прекрасно поняла, о чём он спрашивает — легонько кивнула, улыбнулась особенно мило, и Тодороки даже на следующий день, отоспавшись, не пожалел, что спросил. — Я свободна в воскресенье.

***

Урарака дала ему свой личный номер. Не корпоративный, выданный компанией (всех сотрудников SB принудительно перевели на внутреннего провайдера в качестве демонстрации лояльности), а персональный. Вручила прямо в середине того свидания, которое организовал им утомлённый мозг Шото. Примерно тогда же до Тодороки дошло, что девушка могла попасть в неловкую ситуацию: с одной стороны, он был её начальником, слава богу, что не непосредственным, просто выше статусом, с другой — ходил со своей фамилией, словно требовал чего-то, и, наконец, она могла считать себя должной за тот случай нечаянного спасения. Поэтому выспавшийся и соображающий Шото где-то час разъяснял ей, что она не обязана делиться личной информацией, что может встать и уйти, если чувствует хоть толику принуждения — Тодороки ненавидел отсутствие свободы выбора, отсутствия доброй воли. Урарака улыбалась всё шире, кажется, прекрасно понимая его мысли. — Но я хочу! — настояла она так громко, что на них обернулась пара за соседним столиком и не в меру любопытный официант. Шото уже раз десять пожалел, что не стал изменять привычкам и выбрал для вечера то место, где встречал любое торжественное событие. Как и почти всё в его жизни, это был престижный ресторан авторской кухни, который он посещал с матерью и сестрой в детстве и на который последние четыре года рассчитывать не мог: на ужин здесь ушёл бы заработок младшего сотрудника за два месяца. Тодороки отказывался от любых форм покровительства: семейного дома и корпоративного автомобиля было более чем достаточно. Виной сегодняшнего опрометчивого выбора, впрочем, было даже не желание поразить Урараку (такой формы тщеславия в нём не водилось), а попытка продемонстрировать самому себе, как далеко он продвинулся своими силами: теперь, со своим офисом на семнадцатом этаже, он мог позволить себе подобные места, если бы захотел. Оказалось, он не очень-то хотел. Кухня здесь не изменилась, но лосось показался Шото слишком пресным, публика — слишком напыщенной, обстановка — тяготившей. Урарака оделась не по случаю, явно не рассчитывая на нечто подобное, и его это совершенно не смущало, но девушке было неловко. Она кашлянула в кулак, когда им принесли меню, неуверенно посмотрела на Тодороки во всём этом хаосе цен и расплывчатом описании блюд, и он понял, что это будет катастрофа. После инцидента с телефонным номером они сидели в тишине, пока официант не принёс салаты. Очако что-то неловко пошутила про креветку, и разговор завязался только к перемене блюд на рабочую тему. Шото не любил разговаривать о работе, но выбора особо не было. Он чувствовал себя сейчас ужасно солидарным с Тойей, главным небожителем и большой проблемой семейства. Тойя вечно выкидывал какие-то фокусы — последним из них стала его новая компания, с которой даже терпеливая Фуюми не стала мириться. Когда она не внесла залог, Шото особо не удивился: у сестры больше не было сил бороться с самым упрямым из братьев. Тойя не расстроился. Он выбрался через несколько месяцев и оставил Шото насмешливую записку на холодильнике. Что-то про то, что его затянуло в водоворот корпораций, что он раб системы и что деньги не имеют смысла. Бунтарские настроения Тойи были ясны, его желание уничтожать — не очень. Шото выбрал не прислушиваться и выкинул записку в мусорку. От брата ему время от времени приходили сообщения, и Шото хотя бы знал, что тот жив. Сейчас его хитрое лицо с огнём несогласия в глазах встало перед глазами насмешливым упрёком. Тодороки чертыхнулся, оставил на столе деньги, не пересчитывая, схватил Урараку, было закинувшую в рот креветку, за руку и буквально выволок из ресторана, не желая больше находиться в этой обстановке роскоши и молчания. О чем он думал вообще? Эта девочка не имела никакого отношения к ужасному миру Энджи, его амбициям и глупому тщеславию. И Шото сам чуть было не испортил то, что было в ней так ценно, то, что заставило его тогда поднять голову и открыть глаза наконец-то. — Прости, Урарака-сан, — сказал он, отдышавшись, и отпустил её руку. — Это было отвратительно, — Очако мотнула головой, коротко хохотнула и тронула его за плечо, заставляя снова посмотреть ей в лицо. — Они знают толк в креветках, — улыбнулась она и оправила свою милую юбку в цветочек. Шото хотел было пообещать, что всё исправит в следующий раз, но это была какая-то глупость: он не знал ни того, будет ли вообще следующий раз, ни того, как всё исправить. Он так отчаянно пытался исправить мир старых ретроградов, что не всегда оставалось время замечать, насколько узок был его собственный — он сделался ужасно похожим на них. Не видел дальше собственного носа и шире собственных убеждений. Это пугало, расстраивало и заставляло бесконечно возвращаться к началу, переосмысливая. Но девушка перед ним оказалась какой-то непрошибаемой, и его узколобость её не напугала. Она вздохнула, когда у него не нашлось слов на ответ, сказала, что знает, как реанимировать вечер, взяла его за руку и через несколько минут, к своему великому удивлению, Тодороки обнаружил себя в метро. На этот раз — в полупустом вагоне и лицом к лицу с Очако, прислонившейся спиной к двери. Она улыбнулась несколько смущённо, припомнив, видимо, события их первой встречи, но Шото вернул ей улыбку, удивительно полноценную для себя, и, кажется, она расслабилась. Его поражала её самостоятельность и почти совсем беспричинное доверие — промелькнула приятная мысль, что независимость Урараки недалеко ушла от его понятия нового мира, от того будущего, которое он считал неизбежным. Район, до которого они добрались, тоже был для Тодороки представителем нового мира, но в совершенно другом смысле: Шото никогда не бывал в таких местах. Не трущобы, конечно, но не в самый богатый район Токио, с невысокими многоквартирными домами, однотипной застройкой и круглосуточными магазинами. Урарака затащила его в один из таких комбини и набрала не самых изысканных продуктов, в числе которых были две булки, чипсы, какие-то сладости и упаковка пива. Квартира у неё была самая обычная: маленькая, скромная, с неудобным душем и диваном на территории кухни-столовой, но, как и сама Урарака, она была уютной, славной, очень комфортной. Очако оказалась большим энтузиастом компьютерных игр. Точнее, у неё была старенькая приставка, в которую Шото с детства не играл. Но хозяйка вручила ему пульт в одну руку, сунула банку пива в другую, и возражать, когда двухмерные человечки застыли в защитной позе, готовые к спаррингу, не захотелось. Шото проиграл девять раз подряд, прежде чем согласился, что аналоговый мир не так уж плох и по-своему увлекателен. Но согласился потому лишь, что в награду за десятый проигрыш ему достался поцелуй. — Ты просто катастрофически плох в этом, — Урарака кивнула на пульт в его руках, и Шото порадовался даже, что она говорила всего лишь про его отсутствующие таланты геймера. — Неужели тебе в детстве не хотелось быть героем и бить плохих ребят? Шото не помнил, чего ему хотелось в детстве. Знал только, что ему вряд ли хотелось засыпать на столе в офисе и пропустить собственную жизнь — наверняка он собирался творить великие дела. Он честно признался в этом Урараке. Глаза её стали ещё круглее, она взяла его за руку с непередаваемой нежностью, и Тодороки отчётливо припомнил себя шестнадцатилетним, влюблённым первый раз в жизни. — Ты мир меняешь, Тодороки-сан, — напомнила она на случай, если он вдруг забыл. Шото прекрасно всё помнил. И у него не нашлось слов в оправдание, когда он объяснил, что делает это по неправильным причинам. Из-за денег, влияния и власти — в доказательство, в назидание и в наказание. — Никогда не поздно исправить, — беззаботно отозвалась она, забрала у него недопитое пиво, и этим вечером они больше не разговаривали. Новый мир для Шото на пару часов перестал состоять из сложных таблиц, проводов, входящих и исходящих сигналов, мировой сети, бешеного ритма, неизбежных перемен и горящей зелёной лампочки, но стал бесстрашным, спонтанным и очень искренним. Новый мир сделался простым и ясным, таким, наверное, каким был тысячи лет до этого — в этом новом мире для Шото была Очако с её уютной, понимающей улыбкой и дешёвыми сладостями из круглосуточного магазина.