Пятнадцать эпох страны риса и пепла

1929 год третий год эпохи Сёва

Парень молчал. Даби заменил психологическое давление физическим воздействием, попробовал выбить правду, если вытащить не вышло. От действий он перешёл к угрозам, после — постарался договориться по-хорошему. Бакугоу Катсуки не реагировал на его мельтешение и совсем не считался с желанием агента тайной полиции закрыть его дело. Вообще-то Даби не обязан был получать доказательства вины — токко кейсацу [1] хватало и подозрений, чтобы упрятать мыслепреступника в тюрьму. В случае же с рецидивистом Бакугоу — отправить прямиком на смертную казнь. Но Даби служил в военной полиции уже восемь лет, и у него на всё были свои взгляды, свои цели. В настолько же престижной, насколько и тайной «полиции мыслей» не держали неудачников: идеологической чисткой было позволено заниматься самым выдающимся, самым доверенным людям, и Даби бы не продержался долго, если бы отправлял в тюрьму, на рудники или на расстрел всех без разбора. Бакугоу Катсуки был крупной птицей в набившем оскомину соицалистическом движении: мелькал на маршах, митингах, демонстрациях и незаконных протестах, которые правительство разгоняло с завидной безжалостностью, успешно вербовал новых членов даже в стране с доходчиво-военным режимом, отбеливал волосы в знак солидарности с Европой и мифическими гражданскими свободами. Бакугоу Катсуки подвергал сомнению все истины кокутай [2] одним своим существованием. Неудивительно, что сам Танака Гиити [3] выписал на него ориентировку. Неудивительно, что только чудом достав его при помощи шантажа, подкупов и угроз, Даби не планировал отпускать преступника так просто. Пусть отдел токко, в котором он за короткое время успел сделать себе имя, был самым молодым [4], Даби безошибочно считал его самым перспективным. Среди всех современных угроз, от оружия массового поражения до бесконечных революций, самой безжалостной и опасной была идеология. Мир менялся с такой скоростью, что недавно открывшаяся внешнему Япония всеми силами старалась сохранить признаки независимого мышления, не поддаться общему желанию интеграции, каким-то образом сохранить лицо и остаться тем, чем сама себя считала на протяжении многих веков. Для идеологии, в отличии от оружия и чужих революций, расстояния были не важны: она просачивалась везде, куда ветер заносил слова, и была интуитивно понятна на любом языке. В Японии уже была своя — кокутай, и любой, кто думал иначе, автоматически становился преступником и перспективной мишенью для агентов токко. «Опасные мысли», в отличие от опасных деяний, фактически были недоказуемы, поэтому агенты токко не особо стремились что-то там доказывать — они просто устраняли угрозу, пока мысли не успели обратиться действиями. Не было никакой нужды официально запрещать различные движения, социалистические, коммунистические, либеральные — достаточно было не давать им свободы и держать в постоянном страхе, оставляя право на существование де-юре. Токко было важно для всего государственного аппарата, токко занималось важнейшим историческим делом. Именно поэтому случайных «прокуроров мысли» не было — только очень талантливые, только очень лояльные. Те, кому можно было доверить выносить суждения об опасных кадрах: устранять или пытаться использовать на благо общего курса. Даби, конечно, понимал, что даже ему, получившему внутри организации ироничное кодовое имя за особые заслуги [5], кому-то вроде Бакугоу мозги не вправить. На идеологическую обработку этого кадра ушло бы всё свободное время и все ресурсы Министерства Внутренних Дел. Поэтому он не планировал получить медальку за это дело. Впрочем, о поимке Бакугоу он не доложил не от скромности, а потому, что на парня у него были свои планы. Во-первых, Бакугоу мог привести к рыбке покрупнее, а, во-вторых, он мог быть полезен Даби в личных целях, ещё более тайных, чем зашифрованная агентурная сеть Особой высшей полиции. — Не появилось желание поддержать диалог? Не то чтобы Даби устал от пыток, физических и ментальных, просто считал, что безрезультатная деятельность хуже бездействия. Он возился с Бакугоу уже два дня, а парень открывал рот исключительно для того, чтобы послать его самыми увлекательными путями. Вот и в этот раз Бакугоу поднял на агента глаза, поморщился от движения, полуобморочно уронил голову и сплюнул на пол кровавую пену. — Когда отрастишь себе яйца, подлый ублюдок, тогда я с тобой поговорю. Возможно, — огрызнулся заключённый, рвано усмехаясь из-под нависшей чёлки, выбеленной до состояния новенькой простыни. Закон о поддержании общественной безопасности [6] и авторитет агента токко давали Даби право на любые действия, которые он поссчитал бы нужными применить к несговорчивому пленнику. Но с Бакугоу нужно было идти другим путём: чувство самосохранения у него напрочь отсутствовало. Поэтому Даби сыграл последнюю карту — на кривенький железный стол перед привязанным к стулу заключённым легки две папки с досье. Если парень не заботился о своей жизни, то, может, его трогали чужие? Агент кинул взгляд на вмиг ставшее напряжённым лицо и заботливо раскрыл первую папку. — Урарака Очако, 22 года, студентка Токийского университета. Официального отношения к партийной деятельности не имеет, но студенты, как известно, больше всех подвержены разного рода веяниям. К тому же, говорят, её связывали близкие отношения с одним оппозиционером, поэтому я бы рассудил, что она в зоне риска как минимум для официального допроса. Бакугоу глянул на него так, словно собирался перегрызть ему глотку, и зубы его щёлкнули плотоядно: они оба знали, что официальный допрос легко может закончиться пожизненным, если не смертной казнью. Даби лениво ухмыльнулся, и в ответ на это Бакугоу, наконец, открыл рот. Вместо ожидаемого, впрочем, на агента выплеснулось цунами такой нецензурной лексики, что в соседнем отделе проверяющие за сердце схватились бы [7]. Даби поморщился от отвращения и открыл вторую папку. — Уцушими Кэми, 23 года, состояла в социалистическом студенческом движении, была замечена на групповых митингах. Ещё и полукровка в довесок. К этой претензий, как ты понимаешь, побольше. Хотя она с некоторых пор не появляется в доме родителей, мы знаем, где она прячется. Это ведь твой адрес, Бакугоу? — Даби ткнул пальцем в графу «предполагаемое укрытие». Спросил он просто для вида: за домом Бакугоу агенты следили давно. Катсуки хватало ума не появляться там или не попадаться им на глаза, появляясь. На девчонку остальные не обращали внимания, но Даби был прекрасным агентом, умел раскопать ценные детали. Судя по тому, что на этот файл Бакугоу отреагировал так же яростно, — железные ножки стула, привинченные к полу массивными болтами, опасно скрипнули, веревка затрещала, — сомнений в правильности своих выводов у Даби не возникло. Неясный клёкот, вырвавшийся из горла заключённого, впрочем, сложно было принять за согласие сотрудничать. Но Даби никуда не торопился. Точнее, торопился, но не готов был ради быстроты дела пожертвовать результатом — единственным результатом, который бы его удовлетворил. Единственный, которого он добивался, затеяв всё это предприятие с Бакугоу Катсуки. — Я понимаю, вариантов много. Ты посиди тут с этими досье наедине, подумай. А когда я вернусь, ты сможешь, наконец, сказать мне, где находится Мидория Изуку и остальная часть заговорщиков. Он с самого начала задавал Бакугоу только один вопрос: где скрываются преступники, уже устроившие одно неудачное и теперь планирующие второе покушение на премьер-министра. Их сложно было поймать напрямую, хотя вся токко была занята только этим. Даби подозревал, что они в сговоре с иностранными властями и, возможно, уже исчезли из страны. Однако его информация про готовящееся покушение была получена из доверительного источника, и он был готов проверить двадцать раз, прежде чем бросить это дело. — Я тебе уже сказал, полицейский ублюдок, иди к чертям! — выплюнул пленник, и Даби равнодушно подвинул папки поближе. — У тебя есть двенадцать часов на подумать, Бакугоу. Очень советую распорядиться этим временем с умом.

***

— Я слышал, вам не терпелось меня отыскать. Когда на стул рядом с ним в полупустом баре на окраине города опустился человек, Даби сразу решил, что это неспроста. В следующую секунду он краем глаза разглядел знакомый профиль, смотрящий со всех ориентировок токко, и кто-то перехватил его руку с оружием. Бар опустел окончательно и как-то слишком экстренно: в своём собеседнике Даби без труда узнал Мидорию Изуку, в окружающих его людях — портреты разыскиваемых инакомыслящих. Это была крайне неприятная ситуация. — Так вот он я. Можете говорить, чего от меня хотели, Тодороки Тойя-сан, — собеседник улыбнулся очень искренне, но это была искренность намерений. «Я вас знаю, я знаю, как вас победить». Впрочем, имя Даби не напугало: оно значилось в его папке, когда он подавал заявку в токко. Коллеги знали, кто он такой, он и не скрывал, но все очень быстро начали звать его агентским позывным, и Даби был очень за. Фамилия Тодороки открывала некоторые двери, но не в его деле. Поэтому, если Мидория хотел его напугать своим знанием, он не преуспел. Даби отхлебнул из бокала и решил, что ведущую роль в допросе ему не уступит. — Ты ради моих пожеланий здесь? — спокойно осведомился он. — Нет конечно, — мужчину не смутило его спокойствие. — Хотел попросить вас отпустить Бакугоу. Знаю, что он у вас, не отпирайтесь. И не говорите, что это невозможно: мы знаем, что токко не в курсе ваших недавних действий. Поэтому бюрократических проблем с его освобождением быть не должно. А вот это был тревожный звоночек: оппозиция владела информацией, которой владеть не могла. Даби подумал на крота внутри полиции или на утечку среди информаторов. В быстро меняющемся мире доверять можно было лишь себе. Что такое человеческие убеждения перед лицом неизбежных перемен? В человека природой заложен механизм приспособленчества, и он знает: либо идёшь в ногу с эволюцией, либо умираешь. Даби никогда не считал, что правительство Японии пытается насильно сдержать перемены — всё это тоже было эволюцией, закономерной её частью. Просто в этой стране, как нигде в мире, понимали: эволюция хороша ко времени. В этой стране, как нигде в мире, были достаточно самоотверженными, чтобы сдерживать скоростные измениня любой ценой. — С чего ты взял, что он всё ещё жив? — Даби неприятно оскалился. Мидория взглянул на него коротко и вместо ответа кинул на стойку досье тем же движением, которым Даби совсем недавно выкладывал папки перед Бакугоу. — Внутри анкета некой Тоги Химико, — расслабленно пояснил Мидория прежде, чем пальцы Даби коснулись папки. Он замер на мгновение, пока сердце перезапускало одним ударом весь организм. «Это плохо». — Потому и жив, я полагаю, — собеседник улыбнулся, но в глазах его отразилось что-то страшное. Страшнее всего, что Даби видел за годы службы в токко. — Думаю, мы с вами сможем друг другу помочь, Тодороки-сан.

***

Тога появилась в его жизни внезапно. Так всегда происходит с переменами: они налетают, откуда не ждёшь, переворачивают мир и оставляют тебя на руинах. Тога была всем тем, чего Даби пытался не допустить в этом мире: она не верила в проложенный курс, если вообще верила во что-нибудь, влипала во множественные проблемы и тщательно осветляла волосы перекисью водорода. Он встретил её на одной из миссий года четыре назад, когда начальство отправило внедряться к радикальным коммунистам. Химико была у них в фаворе, хотя, как Даби понял позже, не верила в общее дело — просто поддерживала необходимую температуру в котле. Собственно, это то, к чему сводилась вся её деятельность: Тоге было неважно, кому присягать на верность, если её новые друзья пытались разрушить действующую систему. Тога была нигилисткой, индивидуалисткой и очень большой эгоисткой. Тога жаждала веселья в стране, в которой веселье было уголовно наказуемо. Страна отчаянно хотела от неё избавиться и планировала использовать для этого Даби. Даби не хотел, и с третьего дня их знакомства взялся собственноручно рушить всё то, что так долго строил. К тому времени уже идеальный агент системы, он поставил под удар не только свою репутацию и работу, но и голову — за связь с идеологическим противником грозила смертная казнь. Даже за мысль об этой связи грозила смертная казнь. Даби видел смертную казнь единственно возможным сценарием для себя и Тоги. И даже тот факт, что действующий брачный союз был записан под фальшивыми именами, их жизни бы не спас. У агента Даби не водилось привязанностей. Он жил в неплохом доме в респектабельном районе и безупречно выполнял свои задачи. Тога жила в небольшой квартирке на окраине, снятой на те же имена, что значились в бумажке из ЗАГСа, и виделась с ним не так уж и часто. Если бы он мог примотать её к кровати, он бы так и сделал: Тога не слушалась и до сих пор попадала в истории, из которых Даби вытаскивал её только благодаря собственной осведомлённости и связям. Этому однажды настал бы логичный конец, потому что угомониться она не соглашалась. В этот вечер она не ждала его визита: ни звонков, ни телеграмм, ни писем. Вернулась домой из продуктовой лавки неподалёку, когда Даби перетряхивал шкаф с её одеждой и старался отыскать чемодан, который, он помнил, существовал во времена переезда в эту неуютную квартиру. — Почему ты здесь? Что ты делаешь с моими вещами? — спросила Химико вместо «привет, дорогой», «я так рада тебя видеть, любимый», «случилось что-то, раз ты с незапланированным визитом?» Вообще-то, Тога не была особо скупым на эмоции человеком, просто она всегда очень явственно ощущала подвох. — Ты уезжаешь, — откликнулся Даби и наконец-то снял мешающую шляпу, машинально пригладив тёмные волосы. — Кто сказал? — дерзко оборвала Тога. В силу специфики его профессии с ним так не разговаривали: редко какой заключённый решался дерзить, понимая, что полицейский волен сотворить с ним всё, что вздумается. Большинство его собеседников дерзостей избегали. Наверное, так звёзды сложились, что за один день Даби побеседовал с Бакугоу, Мидорией и собственной женой, которая была ничем не лучше. — Я сказал, — разговор нужно было закончить. На ругань времени не было: Мидория не был так щедр, чтобы дать Даби двенадцать часов, и решать стоило быстро. Упустить такую возможность было бы преступлением. Даби всё решил уже в тот момент, когда его стакан с недопитым виски опустился на стойку. — И еду куда? — без особого интереса уточнила Тога. — В Европу. В Америку. Я не знаю. Есть разница? Даби разницы не видел: было важно только, чтобы она выбралась из страны, не попавшись никому на границе. Мидория пообещал это устроить взамен на свободу Бакугоу. И в общем-то, не считая того, что они сами к нему пришли, а не он к ним, всё сложилось именно так, как Даби и планировал: найти оппозицию, заставить их задействовать свои иностранные связи и отправить Тогу в любую другую часть света, где бы она, конечно, всё равно нарвалась на неприятности, но, возможно, не смертельные. И совершенно точно — уже не по его вине. Он знал только имя связного: Мелисса. Большего пока что не требовалось. — Никакой. Потому что я остаюсь, — Тога пожала плечами и гневный взгляд, брошенный через плечо, её ни в чём не убедил. Даби нашёл, наконец, чемодан, но вместо того, чтобы закинуть в него чулки, блузки и всё, что под руку попадётся, от души грохнул крышкой. Культивируемое спокойствие испарялось тем быстрее, чем больше времени он проводил в одном помещении с Химико. Это всегда была самая суть их отношений: она умела выводить его из любого равновесия, реального или придуманного, и прикрыться равнодушием больше не выходило. Сумасшедшая недореволюционерка заставляла его чувствовать остро и всеобъемлюще и думать о том, за что он сам легко подпадал под «закон о мыслях». Тога безжалостно рушила его убеждения, даже не предлагая альтернативы (потому что у неё твёрдых убеждений не водилось), но предлагая себя. Она шагнула навстречу, с присущей ей легковесностью обнимая, наконец, то ли в приветствии, то ли в извинении, ткнулась лбом ему грудь и расплылась в по-детски довольной улыбке. Тога бывала страшно капризной, инфантильной и откровенно безумной, но в своих желаниях и целях она всегда оставалась искренней, хоть и легкомысленной до ужаса. Уговорить её никогда не было опцией. Против её «нет» работала только сила. Та сила, которой в Даби не было. — Химико, ты убьёшь нас, — он постарался сказать это холодно, но вздох сожаления против воли вырвался из груди. Это тоже был факт, в подобном исходе Даби был уверен. Он знал этот мир: никакого оптимизма положение вещей не предполагало. Она останется, она попадётся, он попадётся тоже, или не попадётся сразу, но полезет её вытаскивать, и эта машина проглотит их обоих. Даби мог бы расписать этот сценарий до мельчайших подробностей. Беда с Тогой была в том, что она тоже всё это прекрасно понимала, только не жалела почему-то. — Вероятно. Но ты и без меня справишься, — ухмыльнулась она. Это было очень вероятно. Вероятно, что без Химико бравый агент токко загнётся в первую же подвернувшуюся возможность просто потому, что жить в сером мире не захочется. — Хочешь, чтобы я оставила тебя здесь подыхать? Не дождёшься. По-твоему, это лёгкий выход? Даби не знал, есть ли лёгкий выход. Он знал только, что проницательность Химико не оставила никому шансов: ни ей, ни ему, ни оппозиции, ни Бакугоу Катсуки. На черта они ему сдались, если не ради безопасности Тоги? Он подумал, что ещё одна звездочка в личном деле лишней не будет. Например, за поимку опасного социалиста. Может, если повезёт, и других оппозиционеров, покушавшихся на жизнь премьер-министра. Перед лицом громкого и неотвратимого финала, конечно, что одна звёздочка, что ещё десять — без разницы. Но зато можно было бы пожить. Громко, ярко, совсем без опасений — так, как Химико всегда и хотела. Как будто в другом мире, как будто в другое время. А срок — чёрт с ним. — Есть что-нибудь крепкое? — спросил Даби, планируя напиться, чтобы не утонуть в сожалениях. Чтобы не передумать и не утащить Тогу силой на встречу с Мидорией, которая, согласно договорённости, должна была состояться через три часа в доках. Химико задумалась на пару секунд, а затем задорно мотнула головой, совсем не извиняясь за то, что плохая хозяйка. — Только поцелуй, — довольно протянула она. Поцелуй бы больше подошёл, чтобы отметить праздник, а не воспеть роковое решение, — абсурдно было праздновать смерть самым ярким проявлением жизни, — но Даби согласился и на это. В определении «как в последний раз» для него всегда было своё очарование. «Как в последний раз» неплохо вмещало в себя всю его биографию, всю жизнь, весь смысл. За эти четыре года, что он провёл с Химико, любой из разов мог стать последним. И Даби был уверен только в одном: однажды точно станет. Возможно, довольно скоро. Просто без сожаления. _________________________ [1] Токубэцу кото кэйсацу или токко кейсацу — тайная политическая полиция, существовавшая в Японской империи с 1911 по 1945 год. Также официальное название: полиция общественной безопасности, неофициальное — «полиция мысли». [2] комплекс идей про национальную идентичность японцев. Пользовался большой популярностью в Эдо, стал одним из главных политических и идеологических документов в эпоху Сёва. [3] 26-й премьер-министр Японии. Ужесточил режим против коммунистов, социалистов и сочувствующих. Ушёл в вынужденную отставку в 1929 году в результате весьма интересных событий. В том же году умер. [4] имеется в виде отдел токко, добавленный в 1927 году — бюро по уголовным делам, занимавшееся изучением и подавлением подрывных идеологий. [5] инсинуация автора по поводу того, что позывной образован от английского double (двойной), что в этом случае может указывать как на профессию, так и на работу с оппозицией, намекая, что Даби умеет заставлять людей поменять мнение. [6] серия законодательных актов, принятых с целью подавления инакомыслия в стране (в том числе и противников милитаристского режима). Благодаря этим законам токко кейсацу вообще появилась. [7] имеется в виду отдел цензуры в тайной полиции.