Пятнадцать эпох страны риса и пепла

1923 год 11-й год эпохи Тайсё

Иногда погибнуть не так страшно как пережить. Изуку знает об этом всё. Изуку пережил то, чего не пережили сотни тысяч людей. В наказание он теперь переживает это каждую секунду своей жизни. В палатке наспех развёрнутого медпункта, куда спасатели свозят вытащенных из-под завалов людей, пахнет точно так же, как в больнице: стерильностью и смертью. Впрочем, смертью теперь пахнет везде, от Канто и Йокогамы до Токио. От этого запаха никуда не деться. Изуку не знает, какой из запахов смерти сильнее: вздыбленной земли, смешавшегося с бетоном океана или горелой плоти. Он не может различить и того, что было первым: подземные толчки, расколовшие поверхность и обрушившие здания, гигантские волны, которые смели то, что уцелело, или непрекращающийся пожар, бушевавший даже тогда, когда гореть уже было нечему. Он не понимает, как пережил хоть что-то из этого, и уж тем более — как пережил все три. Когда он приходит в себя на второй день в полевом травмпункте на окраине некогда Токио, светловолосая девушка меняет ему повязку на плече. Он знает эту иностранку, её отец — профессор в его университете. Изуку не знает, удивлён он больше тому, что девушка в порядке (это иронично: неподготовленной иностранке удаётся пережить землетрясение, а тысячам японцев — нет), или тому, что она оказывает первую помощь пострадавшим и, кажется, не боится смерти совсем. Она передвигается между своими пациенты с очень независимым, деловым видом и не брезгует смотреть на них, трогать их, помогать. Тут нет никого со смертельными ранениями или в критической ситуации, но девочка-волонтёр одна на целую толпу людей. Временами заходит медсестра и раздаёт ей указания, проверяет работу, но никто не задерживается с ними надолго — многим ещё нужна помощь. Изуку боится представить — скольким. Он ведь был там, он видел. И он не хочет об этом думать, но не может выкинуть из головы ни на второй, ни на третий день, ни после. Девушка, Мелисса, кажется, перетягивает его травмированное плечо, закладывает мазь и улыбается вежливо, хотя он сам не может бросить взгляд на ожог без отвращения. Изуку кажется, он до сих пор чувствует запах. Мелиссе всё равно: она удивительно профессиональна для человека, никак не связанного с медициной. Изуку восхищается её добротой, но даже не пробует поблагодарить — она здесь просто помощник, как какой-то инородный элемент; она не в силах понять, что он чувствует. Что все они чувствуют. Сколько бы ни перемещалась между рядами, сколько бы ранений ни вылечила. Она здесь лишняя. Не потому, что иностранка, а потому, что не испытывает горя, не разделяет скорбь: ходит со своим деловым видом, улыбается сочувствующе, но пустовато. Такой Изуку видит её, открыв глаза, такой он видит её следующие три дня. Он не винит её: в том, что она не причастна, нет вины. Это не мировая трагедия — это трагедия Японии. Все остальные просто делают вид, что способны понять.

***

Сложнее всего смириться с тем, что всем вдруг приспичило помогать. Люди объединённого мира как будто с ума посходили, не понимая, что их гуманитарная помощь, их постоянные разговоры, присланные сочувствующие вздохи делают паршивую ситуацию ещё паршивее. От Токио ничего не осталось, а они берутся за национальную гордость и говорят «мы поможем» с таким видом, словно кто-то умолял их о помощи. И чем больше они помогают, тем отчётливее слышен шёпот: «Это их вина». Всё дальше разносится убеждение, что землетрясение — наказание за тесное общение с людьми материков. Абсурдное, смешное, оно захватывает умы и сердца. Изуку так совсем не считает, но навязанная помощь оскорбляет даже его. «Оставьте нас с нашей болью, хватит вмешиваться, хватит делать вид, что понимаете», — думает он. Ужасно, как весь мир пытается приобщиться к трагедии, выразить сочувствие, выразить понимание. «Что вы можете понять? Вас здесь не было, не было!» На четвёртый день после трагедии у Мелиссы-сан заплаканные глаза и нетвёрдая походка. Она больше не перемещается между пострадавшими уверенным шагом и бинты выскальзывают у неё из рук, когда она пытается перевязать его плечо. Изуку приходится помочь. А потом к Мелиссе-сан кто-то приходит. — Мне очень жаль, — говорит она на хорошем японском, протягивая письмо женщине в богатом кимоно. И опускает голову так низко, что без слов ясно — похоронка. Она держит письмо, и руки её дрожат, из-под спавших на лицо волос капают слёзы. Мелисса не имеет права сочувствовать кому-то настолько, она не должна упиваться чужим горем — даже Изуку кажется, что это несправедливо. Ведь она не понимает. Не под её ногами разошлась земля, не её дом был разрушен, не её родные пропали без вести, не её дети сгорели в пожаре на площади, не её сёстры задыхались под завалами, не её родной город снесло цунами. Не на её голову обрушилось несчастье. — Мне так жаль, — Мелисса рыдает в голос, и женщине с телеграммой, потерявшей мужа или, может, сына, или, может, мать, приходится успокаивать её. Изуку сжимает зубы и кулаки: он не верит ни в чью вину, он всё может понять. Но это, чёрт побери, просто эгоистично. Рыдать перед тем, кто кого-то потерял. — Не плачьте, Мелисса-сан, — говорит женщина сдержанно, но подрагивающие руки и бледное лицо выдают её горе. Иностранка несдержанно, порывисто обнимает женщину в кимоно, и та не выказывает удивления или неодобрения — она устало прикрывает влажные глаза и сжимает письмо крепче. — Мне так жаль…

***

Изуку не понимает её слёз, но хорошо понимает теперь её одиночество. Она одна здесь, не просто в чужой стране, но посреди трагедии. Ему хочется приободрить её немного — ему хочется быть великодушным. — Вы удивительная, Мелисса-сан, — говорит он мягко, найдя девушку в дальнем углу палатки за коробками с медикаментами. Она не пугается, но смотрит на него удивлённо. — Вы остаётесь здесь, почти не спите и всё время помогаете, хотя не обязаны, — лицемерно улыбается Изуку. Он думает, что его слова, на самом деле, заставят Мелиссу почувствовать себя ещё более не принадлежащей этому городу. Не то чтобы он этого добивается…. Возможно, где-то глубоко в подсознании, но по факту Изуку просто не любит слёзы и действительно пытается помочь. Даже просто отвлечь комплиментом, ерундой, неправдой. Ему несложно. — Вы не сдаётесь. А я вот никому не смог помочь. Он помнит выражение лица того незнакомого парнишки, которого он схватил за руку, пытаясь оттащить из-под падающих обломков здания. Он не смог, и широко распахнутые глаза, полные удивления и ужаса — всё, что осталось с ним после. — Я тоже, — Мелисса пожимает плечами, принимая его восторг слишком равнодушно. — Никому, кого я любила. Никому, кто что-то значил для меня. Улыбка впервые не сопровождает её слова, и Изуку вдруг видит то, что так долго от него ускользало — что за светлыми волосами, голубыми глазами и иностранным выговором он не желал замечать. Мелисса не просто сочувствует чужому горю — Мелисса понимает. — Вы кого-то потеряли при землетрясении? — невежливое удивление, кажется, отвлекает её гораздо лучше комплиментов. Девушка легонько кивает. — При пожаре на центральной площади, да. Мой жених там погиб. Задохнулся дымом, как и ещё тысячи людей. Его опознали вчера, и мне пришлось сообщить его матери, поскольку это обязанность волонтёров — сообщать семьям погибших. Этой бедной женщине пришлось успокаивать меня, вместо того, чтобы оплакивать сына. Я виню себя за несдержанность. Но, видимо, нет во мне спокойствия и стойкости. Шестой год здесь живу, а так и не научилась, — Мелисса улыбается покаяной улыбкой, и Изуку тут же становится стыдно. Стыдно, что он делает скорые выводы, стыдно, что считает, что люди не могут друг друга понять, стыдно, что называет её лишней, стыдно, что «другое» пугает его больше, чем недавняя трагедия. Стыдно, что он пытается измерить глубину и ширину собственного горя и не принять во внимание чужое. Меньше оно или больше — никакой разницы: не узнавший смерть может всем сердцем сочувствовать тому, кого смерть сопровождает. Просто потому, что это в человеческой природе, просто потому, что люди способны на сочувствие. Он не знает, что ответить. Но, к счастью, девушке не нужны его слова — ей просто нужно выговориться. Изуку присаживается рядом. Из коробки сильно пахнет дешёвым дезинфицирующим раствором. — Вся твоя семья погибла, да? И большинство одноклассников, с которыми ты был? Папа говорил про это. Я тогда подумала: «Бедный мальчик». Но, знаешь, мне кажется, я только чуть-чуть сочувствовала тебе. Не жалела по-настоящему, пока не получила письмо вчера. Я думала, что понимаю всю боль и весь ужас, я радовалась, что я не на твоём месте, ведь все, кого я люблю, целы. Это было эгоистично, но я находила в этом утешение. А потом… Прерванная фраза настораживает Мидорию больше, чем пальцы, стиснувшие его руку. Он сжимает зубы, чтобы не зареветь вместе с этой необычайно честной, хрупкой девушкой, не созданной для страданий. — Я не понимаю, как ты дышишь. Я пытаюсь сделать вдох, но это так больно. Невыносимо больно. Я тоже хочу провалиться под землю. Не хочу это переживать. Я не удивительная, у меня просто нет сил покончить с мучениями. Если бы я могла… — Не говорите так, Мелисса-сан! Жизнь ценна. Любая жизнь, чья бы ни была. Если вы можете кому-то помочь до сих пор, вы должны найти силы. Если бы я не встретил вас, если бы вы не помогли мне с раной, если бы все эти люди остались без вашей поддержки… Я тоже был эгоистом. Думал, что никто не может понять моё горе, что все, кто не пережил то же самое, не могут по-настоящему сочувствовать, не имеют права плакать, что они просто не в силах понять, через что я прохожу. И я злился на всех, кто предлагал мне помощь. И на вас злился, Мелисса-сан, хотя вы помогали мне всё это время и ничего не просили взамен. Я не верил, что подобное сочувствие имеет какое-то значение. Но, знаете, людям не обязательно испытывать одинаковую боль, чтобы знать, что она существует. Мы все горюем о чём-то, и количество боли — это не соревнование. Даже пока вы не узнали о смерти жениха, вы сочувствовали мне. Возможно, понимание не так важно, ведь желание помочь друг другу всё равно существует, независимо от того, одинаково мы мыслим или по-разному. Необычайная злость смешивается в нём со страстностью, с желанием помочь, с желанием позаботиться. Изуку, наверное, злится на судьбу, но не той злостью, которая бурлила в нём, когда он впервые открыл глаза в палатке. Эта злость не топит его в отчаяние, но подталкивает сделать что-то. Эта злость заставляет двигаться, искать точки соприкосновения и не сдаваться. Мелисса смотрит на него озадаченно, пытается понять все его слова, и во взгляде её, на секунду прояснившемся, Изуку читает благодарность. А затем она прячет лицо в ладонях и через всхлипы он может разобрать только: — Прости меня, Мидория-сан. — Ничего страшного, Мелисса-сан, поплачьте. Изуку осторожно гладит девушку по спине, и вещи приобретают для него иной смысл, о котором он бы никогда не подумал раньше. Мир объединяется в горе, но, пережив его, быстро забывает, что все люди одинаково реагируют на боль. Стоит закончиться одной трагедии, стоит памяти о ней хоть немного поутихнуть — люди готовы к новой. Правда в том, что города восстанавливают не для того, чтобы они стояли вечно. Их восстанавливают, чтобы было, что разбомбить.

1924 год 12-й год эпохи Тайсё

«Кара небес» — так теперь говорят. Все, начиная от ворчливых дедов и заканчивая теми людьми, которым полагается думать. Скепсис интеллектуальной верхушки, цинизм армейских, фанатизм тех, кто жаждет власти — землетрясение в Канто теперь служит их интересам. Человеческую панику, горе и слабость они обращают не в силу, а в ненависть — разлетающиеся по радио и через газеты манифесты утверждают вину Запада. «Кара небес», говорят, случилась из-за праздности, из-за потакания слабости, из-за либеральных настроений — из-за того, что Япония ушла с курса, определённого ей судьбой. Боги определили ей историю, от которой нельзя уклониться, и за неповиновение судьбе люди теперь расплачиваются. Изуку за манифестами видит только план, ладно скроенную пропаганду. Как будто богам есть дело, какую музыку слушают их служители и в какой цвет красят волосы; как скроена их одежда, спят они на футоне или на кровати — как будто боги могут уничтожить сотни и тысячи людей просто за то, что нравы стали свободнее, а настроения более праздными. Изуку не верит в таких богов. Его боги не жестоки, его боги не наказывают людей за улыбки и свободомыслие, за то, что чужой образ жизни не воспринимается в штыки, за то, что люди из других стран автоматически не делаются врагами просто за то, что живут по-другому, думают по-другому и верят в другое. Изуку знает, что разница между человеческими существами несущественна — ценно лишь бытиё человеком, ценна лишь человеческая жизнь. А те, кто говорят иначе, просто наживаются на войне и ненависти, просто поддерживают постоянный страх. Потому что напуганными людьми легче управлять. Но все вокруг, кажется, слишком просто об этом забывают. Ещё недавно оплакивающие родных, теперь люди не ценят точно такие же жизни — теперь островами правит нетерпимость. Те, кто пытается что-то предпринять, достучаться, раскрыть глаза на происходящее, очень быстро замолкают: Изуку не успевает считать, сколько их, людей из его нынешнего окружения, уже пропало[1]. Тех, с кем он познакомился благодаря Мелиссе и профессору — тех, кто даже сейчас отказывается считать попытку демократии Тайсё неудавшейся. Тех, кто до сих пор верит в либеральный курс, в гражданские свободы, в спокойное существование. Тех, для кого землетрясение в Канто — великое горе, но не кара небес за грехи и уж точно не повод к войне и обороне. Общаясь с этим людьми, Мидория понимает масштабы происходящего: понимает, почему из каждого приёмника теперь зачитывают принципы кокутай, понимает, почему меняется тон политических речей, понимает, что пропавшие единицы — только начало. Что вскоре инакомыслие будет не просто преступным, но станет караться смертью. И по мере того, как идеологи меняют общественные настроения, власть, построенная на жестокости, ненависти и страхе, только крепнет. «Мы не должны равняться на Запад. У Японии всегда был свой путь. Истины, записанные в кокутай, работали для нас задолго до того, как европейцы пришли на нашу землю». Национальный дух, о котором говорит император Тайсё[2], для Изуку — один сплошной страх. Он прекрасно понимает, что за ним стоит, какая идеология варится и чем угрожает обернуться: пагубные привычки, фривольная жизнь, чужие ценности — так теперь называют открытость к инакомыслию. Самая настоящая ксенофобия. От демократии и либеральных настроений к военному режиму — прикрытия в виде катастрофы достаточно. Играть на человеческом горе и опасении, что кара последует безотлагательно — непростительно. Это не просто манипуляция, это преступление. Изуку просто хочет объяснить, что справедливость возможна, хочет дать надежду тем, кто ещё не сдался.

1925 год 13-й год эпохи Тайсё

— Изуку, мы с отцом уезжаем, — говорит ему Мелисса, когда он забегает на чай между собраниями студенческого кружка социалистов и подпольной ячейки анархистов. Раньше они с Мелиссой ходили в чайную на углу, но теперь она не хочет лишний раз выходить на улицу. Ей не нравится, что на неё все смотрят; на неё и раньше глядели во все глаза, но теперь она не просто чужестранка — теперь она лишняя. «Сколько ненависти. Откуда столько?» — Мелисса плачет единственный раз, когда какой-то студент оставляет записку на двери кабинета профессора. Содержание у неё предельно простое, как и всё теперь: вам здесь не рады. — Ты хочешь поехать с нами, Изуку? — Мелисса улыбается, но за улыбкой её ничего не стоит. Отчасти потому, что это нерациональное предложение: пару месяцев назад США пересмотрели иммиграционный закон для азиатов[3]. При поддержке Мелиссы и профессора ему, конечно, можно будет получить карточку, но стоит ли оно того? И дело даже не в том, что в Америке Изуку будет чувствовать себя так же, как Мелисса теперь чувствует себя здесь, чужим, нежеланным, лишним. Скорее в том, что он хочет помочь: Изуку верит, что вещи можно исправить. Изуку верит, что ненависть не тот курс, который люди выбирают добровольно. Люди не хотят друг друга ненавидеть, война не необходимость, заложенная эволюцией. Выживает сильнейший, это правда, но это не значит, что слабых нужно добивать — эволюция сама работает над своими механизмами и превращает слабых в сильных со временем, если дать ей шанс. Просто сильные во все времена ощущают своё превосходство, считают, что сами могут исправить природный ход вещей, поэтому добивают слабых, не давая и шанса. Это они выбирают войну, это они втягивают в круг ненависти всех тех, кто хочет прожить спокойную жизнь, кто хочет защищать свою семью и возделывать свою землю. Если даже не попытаться этот круг прервать, то мир будет вращаться по своей бесконечной оси злости и непонимания. Поэтому даже если Мидория хочет поехать, он ещё не готов сдаться. — Я не могу. Это верное решения для профессора и Мелиссы — никто не знает, как всё дальше обернётся. Они должны выбраться, пока ещё могут, чтобы не рисковать лишний раз. Даже если Изуку не готов с ними попрощаться — если он не готов попрощаться с ней. Он, зная теперь о её существовании, больше не мыслит этот мир без неё и даже представить не может, что её образа, её светлых волос, радужных глаз, звонкого голоса и неизменной улыбки не будет в его жизни. Он даже не рассчитывал, что у них будет время, потому что не рассчитывал, что они будут друг у друга. И хотя он никогда не говорил ей слов, которые могли хоть немного потревожить её, хоть немного сойти за признание, он знает: достаточно одного взгляда, чтобы всё понять. Изуку надеется, что Мелисса понимает — и что она не вменит это ему в вину. Что не примет его молчание за слабость. Просто он не имеет права теперь. Чай остывает в чашках. — Я знала, что ты так скажешь. Но я всё равно надеялась, что ты захочешь поехать. Не знаю, почему. Это глупая надежда… «Надежда есть лишь у неравнодушных», — думает Изуку и улыбается. Она дорожит им, и даже если не любит с той же силой, ему достаточно. Достаточно, что она просто предложила уехать с ними, достаточно, что тоже хочет видеть его рядом. — Хочешь, я останусь? Отец будет в безопасности и сможет продолжать свою работу, я ему для этого не нужна. Если я нужна тебе… Я останусь. На её лице — ни следа улыбки, и от решительности её тона у Мидории подрагивают пальцы. Потому что нет, это не надежда неравнодушного человека — это надежда того, кто влюблён. Изуку делает большой глоток из чашки, чтобы смочить пересохшее горло. Если он хочет выдавить отказ, то лучше сделать это как можно более уверенно. — Мелисса-сан, тебе лучше уехать. Пока это возможно. Я не знаю, что случится завтра. Изуку знает, с какими людьми связался и почему это не может закончиться для него хорошо — он знает, что скоро предстоит самая настоящая борьба за выживание. Он уже решил, что будет на передовой, будет тем голосом, который кричит, что человек нуждается в свободе мыслей, что сила не выход, что милитаристские режимы больше не могут существовать — не после того, как Япония узнала столько другого, чужого и отличного. Изуку знает, что вскоре он больше не будет в безопасности в собственной стране. И он идёт на это сознательно. Но втянуть Мелиссу по собственной прихоти просто нечестно. Даже если она нужна ему, даже если её присутствие делает его жизнь немного легче, даже если ради неё хочется улыбаться и стараться ещё больше. Оставить её рядом с собой — сознательно втянуть в опасность. — Я могу рисковать только собой. Тобой не могу, — признаётся Мидория и пунцовеет до кончиков ушей, от смущения, гнева и бессилия. Смешно, что даже в такой ситуации, признание всё ещё пугает его: впору бояться смерти, а он страшится любви. Хотя отказ был бы так кстати. Мелисса отказала бы и уплыла бы за океан, была бы там в безопасности и даже не сожалела бы ни о чём. Вместо этого ей, как и ему, теперь останется болезненно ноющее сердце и сплошные нереализованные возможности. — Я понимаю… Только потому, что то, что ты делаешь, важнее и больше, чем я или ты, чем мы. Я не хочу мешать. Ему хочется дотянуться до неё с другой стороны котацу, обнять крепко и бережно, прижать к себе и позволить остаться навсегда. Но Изуку ещё хочет справедливости, а в этом поступке только эгоизм. Изуку остаётся лишь кивнуть. — Спасибо. Ничего страшного: у Мелиссы есть для него фотография, на которой она улыбается почти так же, как всегда улыбается ему вживую. Он будет знать, что где-то, пусть за тоннами воды и соли, эта улыбка ещё есть. Он будет стараться всё так же ради неё — чтобы однажды она снова оказалась рядом, чтобы опять улыбнулась ему по-настоящему, а не с клочка бумаги, даже если в нём осталась её душа. Лучше так, чем заставить её остаться ненужными, слабовольными признаниями. Он тоже задохнётся, как и тот, кого она любила до него — не в дыму, так задушенный чужими убеждениями. Ей незачем это видеть, незачем знать. Зачем-то, впрочем, они всё равно долго прощаются на причале, целуются между тоннами металла, чужим шёпотом и солёной водой. И хотя этот поцелуй нельзя допустить, он первый и, вероятно, последний, эти долгие минуты до третьего гудка и торопливого «мизз, последний шанс, я убираю трап» с отчётливым луизианским акцентом, Изуку счастлив. В эту секунду всё правильно, даже если этой секунды не должно было быть, даже если этой секунды больше никогда не будет. Мелиссу, перегнувшуюся через перила нижней палубы, чтобы только махнуть ему рукой лишний раз, моряки оттаскивают чуть ли не силой, и до Изуку доносится далёкая ругань состава с пассажиркой. Ей делают выговор, а она только разворачивает к нему лицо. В глазах её нет слёз, и Мидория долго смотрит вслед набирающему ход кораблю. Он становится крошечной точкой, и тогда Изуку поворачивается лицом к городу — Токио почти прежний. И неуловимо другой. Он восстанавливается спешно, и он, как и четыреста лет назад, теперь совсем новая столица для новой власти. Этот город, рождённый войной, будет полностью отстроен. Этот город, рождённый надеждой, будет ещё не раз разрушен. Этот город, рождённый верой, будет восстановлен. Однажды — окончательно. Ведь однажды он перестанет верить в «кару небес». Однажды останутся только люди, объединённые не заветами и кодексами, но душами. Город, который знает, как преодолеть скорбь, город, который живёт надеждой, а не страхом. Это его город, и Изуку нужен ему. Вместе они смогут бороться. И если им не суждено победить, то что ж, наверное, это сделает кто-то другой. Им остаётся только пытаться. ________________________________________ [1]Социалист Хирасава Кейсити, анархист Сакаэ Осуги, анархистка и феминистка Ноэ Ито, а также лидер китайской общины О Китэн были похищены и убиты японской армией и полицией. [2]10 ноября 1923 года Император Тайсе призвал подданных отказаться от «роскоши, удовольствий, ропота и пагубных привычек» и начать восстанавливать «настоящий и здоровый» национальный дух. [3]Американский Иммиграционный акт 1924 года ограничивал иммиграцию в США выходцев из Восточной Азии.