Messer

— Давид, ты почему дверь не запер?! Ты же знаешь, что в любой момент могут прийти… — донеслось со стороны лестницы.       Но кто именно «могут прийти» Маттео так и не услышал, потому как сейчас внимание обоих, — парня с жуткой болью в затылке, и мальчика с ножом в руках, — было приковано к третьему человеку. Как только просвет из окна упал на силуэт, Маттео удалось разглядеть в пришедшем темноволосую девушку с узким, чуть вытянутым к подбородку лицом с довольно тяжелой челюстью. На девушке был свободного кроя шерстяной кардиган, какого-то жуткого мышиного оттенка и весьма поношенного вида, но даже он был не в силах скрыть худобу ее стана и угловатые сутулые плечи. — Что здесь вообще происходит? Вы кто?! — в сумерках, по памяти нашарив на стене выключатель, девушка хлопнула по нему ладонью, и помещение тускло осветила одна единственная лампочка, свисавшая из-под потолка с деревянной балки.       Маттео, сперва растерявшись от такого напора и испуганно-агрессивного взгляда девушки, только и мог, что тупо уставиться в это нарастающего напряжения лицо. Но тут девичий взгляд переместился на руки мальчика, чуть ранее названного ею «Давидом»: — А это еще что такое?! Убери свой нож, Давид. Но мальчик только злостно фыркнул на такую просьбу: — Еще чего! Он нас в полицию сдаст! Здесь Маттео не мог не вмешаться: — Хотел бы — сдал бы давно! — он резко повернул голову в сторону говорившего, что вызвало только новую дозу ноющей боли в затылке. — Ага! Так мы тебе и поверим! У тебя телефон не работает — позвонить не с чего, а так давно бы настучал на нас! — Прекрати, — вдруг гораздо спокойнее заговорила девушка. Она тихо прошла мимо Маттео, который успел заметить разноцветные следы, в виде мазков, на на ее ладонях и щеке. Подойдя вплотную к мальчику, так же тихо и осторожно вынула нож из его рук и убрала его в какое-то подобие шкафа, висевшего на стене в углу. Затем обняла за плечи все еще неспокойного паренька и вопросительно посмотрела на Маттео: — Ну, так что вам здесь нужно?       Парень, собравшись с мыслями, настроив голос на самую спокойную волну, на которую он был способен, начал свои объяснения: — Дело в том, что ваш… эм… дру… — Давид мой брат, если вы о нем. — Ага, — Маттео немного скривил губы, но тут же продолжил. — Так вот, ваш брат сегодня укр… взял, не заплатив, набор итальянской пастели в магазине моего отца, — Маттео наклонился и поднял с пола тот самый набор, о котором шла речь. — Вот он. Я… Я, конечно, все могу понять… И что сделано — то сделано, в таком виде ее уже все равно никто в наборе не купит, но объясните, пожалуйста, вашему брату, что никакая его любовь к творчеству не оправдывает… воровства.       Девушка мгновенно изменилась в лице. Давид же продолжал испепелять Маттео ненавидящим взглядом. — Давид, это правда? — строго спросила девушка, убрав руку с плечей брата. — Я тебя спрашиваю, это правда?.. Что ты молчишь?.. Мальчик опустил взгляд, и Маттео не мог не заметить, как вмиг осунулся этот нагловатого вида подросток. Не осталось и тени той самой наглости. Казалось, плечи его стало как-то неестественно потряхивать, а вскоре в надрывных нотках его голоса можно были расслышать слезы… обиды. Самой настоящей детской обиды и… стыда. — Я же… — видно было, как мальчик еле-еле сдерживает всхлипы. — Я же как лучше хотел… Чтобы ты могла закончить картину… А то ее так и не… не купят… деньги почти закончились… у них, — здесь Давид мотнул головой в сторону проглотившего язык Маттео, — у них там столько всего… а у тебя ничего нет, разве это справедливо?..       Девушка, с внезапно заалевшими щеками, еще сильнее выделявшимися краснотой на фоне бледного, с голубыми жилками на желтеющих висках, лице, вновь обняла брата и прижала к своему худому боку. Сейчас Маттео мог видеть только его трясущуюся спину и дрожащую макушку синей шапки-бини. — Простите нас, ради Бога!.. — печально начала девушка. — Это ведь он из-за меня пошел на такое… У меня тут есть немного денег, — тонкой кистью она нырнула в карман кардигана, откуда вскоре показались несколько смятых купюр. — Здесь совсем мало, — она протянула деньги Маттео. — Возьмите, что есть… за испорченный товар.       От такого жеста, о всего услышанного и увиденного, Маттео словно вновь огрели по голове. Оглядевшись, он заметил небольшой ящик рядом с лестницей, на который положил набор этой злополучной пастели. Затем как-то неловко кивнул в изумлении наблюдавшей за его действиями девушке и попятился к лестнице. Начав спускаться, он все же обернулся на второй сверху ступеньке и напоследок вновь обратился к оставшимся, вернее, к так и не отрывавшемуся от сестры Давиду: — Больше не попадайся на таком… Да и вообще, не показывайся в нашей лавке.       И пока он спускался, сумел разобрать приглушенный голосок: — Вот зачем ты только назвала ему мое имя, Лаура?.. Если даже в полицию не заявит, ляпнет кому-нибудь, где мы живем и все… Дальше уже было сложно разобрать. «Значит… Давид. Лаура и… Давид» — стучало в виске бредущего назад Маттео. Ветер к ночи поднялся неимоверный, так что парню пришлось ускорить шаг, чтобы не окоченеть от его порывов.

***

— Что это ты который день подряд в облаках витаешь, а, Маттео? Уж не влюбился ли часом в какую-нибудь однокурсницу? — поинтересовался хозяин лавки у сына, когда тот в который раз за прошедшую неделю по два раза выбивал в чеках один и тот же товар или только со второго раза понимал, что от него хотели клиенты. Маттео только криво усмехнулся, убрав рукой отросшую челку со лба: — По учебе много… навалилось все. Герр Флоренци только участливо предложил: — Тогда отдыхай. Думаю, пару-тройку дней я здесь справлюсь сам. Идет? — Спасибо, пап.       Впервые за эти дни Маттео улыбнулся с долей искренности, впрочем уже через какое-то время лицо его вновь было подернуто тревогой: эти двое чердаке никак не выходили у него из головы, особенно тот маленький наглец в своей шапке и ножом в руках. Маттео, конечно, уже понял про его сестру-художницу, но тот поступок не мог быть оправданным желанием помочь сестре. Эти двое явно бедствовали… «А лет им сколько?.. Сестра, похоже, моя ровесница, а вот мальчику точно не больше шестнадцати… Но голос ведь раньше ломается… Что с ним-то не так?..»       Но больше всего его задело то дикое недоверие в глазах этого Давида. А еще никак не забывались его обиженные всхлипы и… рисунки в скетчбуке. Они были выполнены карандашом и тушью. Маттео еще тогда отметил этот стиль, чем-то напоминавший технику современных художников или кого-то из двадцатого века, вроде Баския.       Маттео и сам пробовал когда-то рисовать, но его художества годились максимум для школьной выставки. В скетчбуке же Давида были явно, как показалось парню, маленькие шедевры. Люди. Много людей. Одиноких. Парами. Компаниями. Но ни у одного не было прорисовано лица. И он так и не получил ответа на свой вопрос…       Так что не было ничего удивительного, по крайней мере так себя убеждал Маттео, что к выходным он опять оказался у двери ветхой двухэтажной постройки. С одного из плечей тяжестью свисал рюкзак, гревший спину стоявшим в нем термосом с горячим чаем и еще кое-чем, теплым и отдававшим пробуждающим аппетит ароматом. Маттео, наконец, набрался смелости и постучал. Ответа не последовало. Еще пару раз поколотившись в дверь, он дернул за ручку. Вновь было не заперто.       Он только-только вошел внутрь, захлопнув за собой мерзко скрипнувшую дверь, только-только глаза его стали привыкать к знакомому сумраку, как почувствовал прижавшийся к шее холодный металл: — И что тебе здесь понадобилось? Мне у себя запретил показываться, а сам явился?