Messer

      Лезвие неприятно холодит кожу, но Маттео чувствует: у мальчика дрожит рука. Лучшая защита — нападение, значит. Ну, okay.       Решив действовать наверняка, Маттео быстро извернулся и одним рывком ухватился за запястье державшей нож руки, от чего тот с грохотом повалился на пол. Не дав мальчику опомниться, Маттео резко развернул его, заведя обе его руки за спину.       Видимо, хватка была болезненной, потому как подросток протяжно взвизгнул и принялся истошно биться затылком о грудь Маттео. Впрочем, удары немного смягчала все та же натянутая на его голову шапка. — Ну всё! Хватит дергаться! — Отпусти!.. Больно же!.. — Неплохой аргумент для того, кто только что был готов вогнать в меня нож. — Пусти!.. — Отпущу, когда успокоишься! — Да пошел ты!       Только-только Маттео открыл рот, чтобы поставить на место этого «маленького засранца», как его руку, чуть выше запястья, пронзили острыми зубами. От сильных болевых ощущений парень вскрикнул, руки его ослабли. Этим-то и воспользовался Давид, дернувшись и ловко высвободившись из стискивавшего его капкана.       Он уже в потемках шарил взглядом по полу, пытаясь отыскать свое «оружие», но Маттео вновь перехватил инициативу. Оправившись от боли, он схватил подростка за плечи и несильно встряхнул: — Всё! Хватит уже. Остынь.       Давид злобно сжал челюсть, и Маттео готов был поклясться, что слышит скрежет его зубов. — Кого ты сюда еще привел?! Там за дверями полиция? Или соцслужбы? — надрывный голос прорезал сумрак. — Тебе же предлагали деньги тогда, что не взял?! Решил по полной с нами поквитаться? — Что ты несешь? — Маттео сильнее сжал его плечи. — Никого я не привел. Один пришел. — Зачем? — мальчик громко сглотнул скопившуюся в горле слюну. Голос его по-прежнему дрожал, и даже сквозь серую темноту нижнего этажа можно было разглядеть, как, то ли испуганно, то ли… затравленно, смотрели на Маттео два огромных карих глаза, обрамленных невероятной длины и густоты ресницами. — Тебе заняться больше нечем, кроме как по таким пустырям шастать?       Подобие ухмылки появилось на лице Маттео. Он шумно выдохнул, прежде чем произнес: — Вообще-то есть чем… Но я подумал, что…       Он колебался. Он не знал, как правильно озвучить то, что по-хорошему не оформилось даже в его собственной голове. — Что ты подумал? — продолжил за него Давид. — Любопытно стало еще раз взглянуть на то, как живут «эти двое» и в сотый раз поблагодарить судьбу, что самому живется «получше»? — Нет же… Что ты все в штыки с ходу принимаешь?       Маттео отпустил его плечи. Поправил висящий за спиной рюкзак… а потом просто снял его и поставил рядом с собой: — Может… Лучше свет хотя бы включишь здесь? — Может, лучше ты уберешься отсюда?       Маттео только по-привычке закатил глаза и развел руками: не скоро еще этот подросток спрячет иголки.       Но ведь уязвимое местечке есть у каждого из нас.       Давид поправил свою шапку, стянул к груди полы темной куртки, — Маттео смекнул, что, конечно же, здание не отапливается. Как еще только свет здесь имеется?.. А вода… С водой, наверное, тоже беда?..       Пока Маттео погружался в мысли об условиях жизни в этой постройке, Давид хмыкнул и, все-таки, включил свет. Он оказался не сильнее того, что освещал второй этаж, бывший попросту обыкновенным чердаком. — Нравится? — чуть прищурив свои блестящие даже в этом тусклом свете глаза, ехидно поинтересовался Давид, упрямо сложив на груди руки. — Нравится, — не отводя взгляда от лица мальчика, добродушно произнес Маттео.       Давид, почему-то смутившись, неловко отвел взгляд: — Я об обстановке… — непривычно тихо для этого вечера произнес он. — И я о ней, — не убирая улыбки с лица, ответил Маттео.       Давид снова хмыкнул и вернул свой взгляд обратно, к улыбавшемуся лицу напротив: — Издеваешься?       Маттео демонстративно огляделся вокруг: пара старых шкафов, такой же покрытый поцарапанной клеенкой стол в углу с двумя табуретами, обшарпанного вида диван и зачехленные картины, стоящие вдоль двух стен. Он бы мог догадаться, что именно под этими чехлами даже по запаху красок. Слишком знаком был ему тот аромат. — Ну… — Маттео вздернул правую бровь. — Да уж охренеть, если честно… — Нормально, — на удивление спокойно отозвался Давид. — Ладно. Все. Поглядел? Теперь уходи. Нечего тебе здесь делать… Да и Лаура скоро должна вернуться. Мне надо что-нибудь на ужин нам сообразить. И не надо ее пугать больше… Так что лучше уходи. Хотя я вообще не понимаю, зачем тебе было приходить. — Сам готовишь? — решил «зацепиться» за услышанное Маттео. — Ну, у нас нет мамы, которая все нам под нос приносит, в отличие от некоторых, — опять с ехидством заметил Давид.       Маттео скривил губы, но от ответного комментария удержался. Вместо этого он поднял рюкзак и махнул рукой в тот самый угол, где находился стол: — Я пройду туда? — Это еще зачем? — Надо… Не сделаю я ничего плохого. Ну? Давид опасливо оглядел его парня с головы до ног, особо задержавшись именно там: — Обувь сними. Лаура только вчера прибиралась. Тапок для тебя нет, извини.       Маттео, смутившись, покраснел до самых мочек ушей: это для него сия постройка была чем-то сродни сараю, а для этих двоих здесь был дом. Он спешно стянул кроссовки и поставил их у самой двери. Грязь, конечно, была уже на полу: — Есть чем замести?.. Пока не растоптали? — Без тебя уж как-нибудь справлюсь, идет? Проходи, куда хотел.       И пока Маттео направлялся к столу, он по звукам распознал, что Давид поднял с весьма холодного пола нож. Обернувшись, увидел, как мальчик убрал его на один из шкафов. — Боишься? — густые и широкие, что раскрыл птицы, брови взметнули вверх. — Правильно, — победоносно ухмыльнулся Давид. — Очень надо, — нарочито равнодушно повел плечами Маттео, который расстегнул свой рюкзак и начал осторожно вынимать оттуда принесенное, коим оказались перетянутые пленкой пластиковые тарелки с сэндвичами, еще не успевший остыть термос со сладким чаем и пакет с ореховым печеньем. — И что это? — Давид уже вовсю таращил свои огромные глаза на стоящую на столе еду. — Что ты еще задумал, а?! — Чего кричать-то? Сэндвичей с колбасой и сыром никогда не видел?       Маттео только после понял, насколько двусмысленно и колко для мальчика сейчас могли звучать эти слова. Но было поздно. — Так! — рявкнул Давид. — Забирай свою гуманитарную помощь и проваливай отсюда! Мы, может, и живем в таком месте, но мы не нищие и не голодные оборванцы, понял?! И на еду деньги у нас есть! Я бы и за ту пастель тебе сам отдал, как только бы заработал… Уходи!       Давид буквально захлебывался каждым брошенным словом. Полноватые губы гневно дрожали, а ладони сжались в кулаки и сверкали острыми костяшками.       Маттео словно не слышал этих криков. С видимым спокойствием снял слои пленки с сэндвичей, а затем открутил крышку термоса: — Чашки есть? Давида словно охолонули водой из самого глубокого, бездонного колодца. Все еще не закрывая рта, но молча, пряча глаза в ворот куртки, он достал с небольшой полки над стеной чашку, недовольно поджал губы, едва ли заметив скол на кромке, вернул ее на место и достал другую. — Вот, — мальчик протянул ее Маттео. — А себе?       Давид только головой покачал. Затем снял с себя уличную одежду, но шапку оставил, и плюхнулся на табурет. — Не голоден, значит? — продолжал вести свою игру «в равнодушие» Маттео. — А у меня вот с утра во рту ни крошки. Я перекушу.       Давид только дернулся в плечах, но так и не повернул лица к парню, что занимал сейчас второй табурет. Маттео налил аромата лесных ягод чай в поставленную перед ним чашку, а затем наполнил им глубокую крышку-стаканчик от термоса. Это он взял себе, а чашку осторожно подвинул к Давиду: — Пей, пока не остыл. Ну… Что же ты, а? — Не буду… Сказал же.       Маттео только вздохнул и принялся за сэндвич, предварительно подвинув тарелку со всеми оставшимися поближе к мальчику. Тот только в очередной раз хмыкнул: — Все, что не доешь, забирай с собой! Нам твои подачки не нужны! — Слушай, — прожевав, начал Маттео. — Скоро придет твоя сестра. Пока мы тут… «воевали» с тобой, время прошло, приготовить ты так ничего и не приготовил. Считай… Что это просто компенсация за твое потраченное время. Давид прищурил один глаз и порывисто глянул на Маттео: — Сам-то понял, что сказал? Тот лишь пожал плечами. Через пару минут тишины, Маттео не выдержал: — Почему вы с сестрой одни живете? Где ваши родители? При упоминании о родителях Давид запрокинул голову, а затем скосил взгляд к глазам напротив: — Нет у нас родителей. — Да?.. Прости… — Маттео неловко шмыгнул носом. — Они умерли? — Мы для них умерли.       Маттео подавился последним куском. Зайдясь кашлем, кое-как прочистил горло, но на родившийся в его голове вопрос так и не решился. Давид устало нахмурил брови и тихо прошептал: — Почему ты здесь? Так и не ответил, зачем пришел… Если ради вот этого, — он кивнул в сторону стола, — то не стоило. Сам видишь. Найди другой выход своему желанию заниматься благотворительностью. «А мальчик не так прост… Вот только что у него с учебой?.. Он вообще в школу ходит?» Но Маттео, конечно, понимал, что сейчас подобные вопросы только все испортят. — Так что, ответишь? Почему ты пришел сюда сегодня? — А ты ответишь? Почему ты рисуешь людей без лица? Слабые огоньки вновь зажглись в глазах Давида. Немного подумав, он спросил: — Правда хочешь знать? — Правда. Давид снова задумался, но тем же шепотом ответил: — Хорошо. Послезавтра. В семь вечера. В начале этого переулка. Маттео, с легкой улыбкой на лице, кивнул: идет. Допив чай, он покрепче закрутил термос: — Заверни в какое-нибудь полотенце. С Лаурой вместе попьете. — Нет… Забери. — Нет, не заберу. Послезавтра отдашь, как освободится. Маттео не рассчитывал, конечно, но одевшись, вслед за обувшимся парнем, Давид вышел с ним за дверь. — Что? Решил проверить, нет ли засады? — не удержался, чтобы не съязвить, Маттео. — Кто тебя знает, — Маттео показалось, что впервые увидел слабую улыбку на этом лице с мило розовеющими щеками.       И вообще, в этом вечернем солнце, в этом прохладном весеннем воздухе, Давид был словно соткан из мазков нежнейшей акварели. И даже темный цвет одежды не омрачал, а наоборот усиливал красоту его глаз. Отчего-то Маттео подумалось, что ему бы безумно были к лицу и другие цвета: зеленый, голубой и желтый, но такой, что бы прямо как солнечные лучи. Вдруг парня осенило: — Не очень своевременно, наверное, но… Маттео, — он протянул руку стоявшему напротив подростку. Давид, не сразу решившись, но все же протянул руку в ответ: — Не очень хочу напоминать, но… Давид.       Обоюдно улыбнувшись, несильно пожали руки. Маттео теперь мог ладонью чувствовать эти костяшки. Взгляд его упал на длинную челку, выбившуюся из-под темно-синей пряжи. Волосы норовили вот-вот попасть в глаза. Маттео машинально протянул ладонь и самыми кончиками пальцев заправил эти непослушные локоны под край шапки. От такого его жеста Давид отскочил к двери, как ошпаренный. — Ты чего? Я же просто поправил… Испугался что ли? — А ты чего? Руки свои распускаешь! — П-ф-ф, — Маттео непонимающе фыркнул. — Что такого-то? Ты, прям, как девчонка. Недотрога какой-то.       Маттео правда хотел разрядить обстановку, но никак не рассчитывал, что его слова только больше распалят взбалмошного мальчика. — Я не девчонка, понял?! — гаркнул на него Давид и, не попрощавшись, молниеносно скрылся за дверью.       Постояв еще какое-то время и просто тупо пропялившись в эту дверь, Маттео развернулся и побрел уже знакомой тропой, стараясь переключиться на другие мысли: Послезавтра. В семь вечера.