Messer

      Вечер выдался теплым, отдающим последними отблесками ласковых лучей державшего путь на запад весеннего солнца.       Уже с добрый десяток минут Маттео топтался на грязном асфальте в начале того злополучного переулка, ежесекундно вглядываясь в силуэты ветхих строений и не наблюдая там маячившего на горизонте Давида.       Он уже начал было беспокоиться, что мальчика действительно так задел тот его совершенно обыденный жест рукой и шутка про недотрогу, что подросток не решился больше показаться ему на глаза, дабы избежать подобного, да только что в том и правда было такого уж обидного? Этого Маттео, как ни старался, не смог устаканить в своей голове.       Он думал о Давиде. Думал оба прошедших дня. Из головы никак не желали улетучиваться его слова о родителях и… глаза мальчика. Глаза невероятной красоты и пронзительности взгляда, а еще того, что возникает в глазах подростка, когда он в своем, в сущности, еще полудетском возрасте успел познать совсем не детское горе.       Маттео ничего не оставалось, кроме как разочарованно досадовать на самого себя. Парень уже готов был развернуться и идти прочь, как за спиной его послышался негромкий кашель, явно издаваемый с целью привлечь внимание. — Привет, — с нескрываемой улыбкой произнес обернувшийся Маттео, глядя в эти все еще с недоверием таращившиеся на него исподлобья карамельные глаза. — Я уж думал, не придешь. Давид стянул свою неизменную шапочку к затылку и весьма холодно произнес: — Занят был… Ну, идем? Маттео только молча кивнул и последовал за своим провожатым.       Минут через двадцать петляний по каким-то закоулкам выбрались к железнодорожному мосту, по обе стороны которого были проложены тропы для пешеходов. — И зачем мы сюда пришли? — поинтересовался Маттео, когда они остановились у первой ступени подъема на мост. — Ты же хотел знать про людей «без лица» — поеживаясь в начавшем остывать вечернем воздухе, ответил Давид.       Маттео не решился продолжить расспросы. С этим мальчишкой, в принципе, можно были ожидать чего угодно.       Они так и стояли; ни тот, ни другой не делали попыток подняться. Наконец, послышался гул приближавшегося поезда, а вскоре уже сам состав с небывалой быстротой мелькал огнями над стоявшими внизу, возле самого моста, парнями. — Смотри!.. — громко, так, чтобы поезд не смог оглушить его голоса до критической отметки децибел, Давид крикнул Маттео. — Внимательно смотри! Поезд с грохотом промчался по массивной конструкции моста за считанную минуту. Только и остался отголосок лязга его колес где-то вдалеке. — Понял? — Давид прищурил взгляд, опустив длинные ресницы, что почти задевали яблочки его щек. — А что я должен был понять? — даже несколько опешил Маттео. Давид укорительно вздохнул, а затем на полкорпуса повернулся к озадаченному юноше: — Поезд был пуст? — Ну, нет… Там, как бы, пассажиры были. — Вот. Ты знаешь, что там были люди, так? — Так, и что? — Маттео казалось, что он только больше и больше запутывается. — А ты смог разглядеть их лица? — Издеваешься? Нет, конечно. — А ведь многие из них в окна смотрели на нас с тобой. — Дальше что? Можно подумать, на такой скорости я бы что-то разглядел. Или ты. — Дело не в скорости поезда… Впрочем, не переживай, они тоже нас не увидели, пусть мы и были у них, как на ладони. — Слушай… Не знаю, если честно, зачем ты все это мне говоришь. К чему стоять под мостом и рассуждать про то, видели ли нас совершенно незнакомые нам люди? Или разглядели ли мы их. Какое вообще нам с ними дело друг до друга? Это же… прости… но просто бред какой-то. Давид отвел взгляд, скосив его к просветам неба между опорами моста: — Ты прав: нет людям никакого дела друг до друга. Мы все словно чужие, словно временные пассажиры поезда. На какой-то короткий срок становимся случайными попутчиками и все. Дальше никому ни до кого нет дела. — Давид, я не это имел ввиду, когда… Но мальчик его не слышал: — Люди мертвы друг к другу. Мертвые сердца, мертвые лица. Я не хочу рисовать мертвых. Давид резко повернулся к Маттео и даже с каким-то вызовом добавил: — Вот поэтому на моих рисунках у людей нет лица.       Наверное, всю дорогу от этого железнодорожного моста Маттео так и шел с полуоткрытым ртом: никак в его голове не вязалось то, как отчаянно нагло порой вел себя этот подросток, с тем, как отчаянно печально и совсем не по-детски мудро рассуждал он. — Торопишься? — Давид оглянулся через плечо и стянул ремни рюкзака. Того самого, со сломанной молнией. — Не очень. А что? — Маттео слегка улыбнулся, поймав себя на мысли, что даже если бы и «да», все равно бы соврал. — Здесь недалеко парк… Ну, что-то вроде детской площадки еще. Знаешь, пара домиков, горки и все такое, — уголки губ Давида потянулись вверх, а на смуглых щечках показались ямочки. — Иногда рисую там… Или просто сижу вечерами. Там сейчас пусто. Может… Сходим ненадолго? Как бы поспокойнее ответить «да»… Вот что сейчас прорезалось в голове Маттео. — Okay, — парень тяжело сглотнул и потер ребром ладони кончик носа.

***

— Мой долг, — Давид раскрыл пошире рюкзак и достал оттуда теплый термос и что-то еще, завернутое в кухонные салфетки. Маттео прищурил глаза, а затем принял из рук Давида термос, открыв который обнаружил там обычный чай. В салфетках же оказались пара все еще теплых сэндвичей. — Ух ты, — он подмигнул мальчику. — И что там внутри? По запаху определить не могу. Давид только развел руками: — Проще перечислить, чего там нет. И он был прав, ибо после пары кусочков и тот и другой принялись вырывать друг у друга крышку-стаканчик от термоса, чтобы запить эффект сего кулинарного творения. — Извини, я торопился. Наверное, со сливками переборщил. — Что? Здесь еще и сливки?       Оба впервые за долгое время беззаботно смеялись, едва не опрокинув чай себе на колени.       Они сидели наверху одной из башенок на детской площадке. Когда с чаем и горе-сэндвичами было покончено, Маттео достал самокрут: — Не против? — Да нет, с чего бы, — Давид глянул на него исподлобья. — Дашь затянуться? — Еще чего скажешь? — неожиданно резко осадил его просьбу Маттео. — Жалко что ли? Пару разиков всего, — успел обиженно надуть губы мальчик. — Нет, — ухмылка подернула лицо Маттео. — Маленький ты еще курить такое. Мне потом твоя сестра уши оторвет за тебя. — Лаура-то? Да откуда она узнает? — Нет. Сказал нет — значит нет. Для тебя у меня кое-что другое имеется. Здесь улыбка Маттео стала какой-то совсем хитренькой. И уже через пару секунд он выудил из рюкзака пакет с мармеладными мишками. Давид заливисто прыснул смехом, за которым последовал сдержанный смешок Маттео. — Не, ну есть же сходство, — Маттео подставил одну мармеладную фигурку к розовой щечке, за что у лица его тут же нарисовался средний палец, а сладкого медвежонка перехватила ладонь с выпиравшими костяшками. — Вообще-то, в детстве я их очень любил. Так что… Ты угадал. — Я рад…       Маттео сам не понимал сначала, что произошло в следующую секунду: может косяк так подействовал… Может, что-то другое, посильнее травки…       Не сводя глаз с дожевывавшего мармеладку Давида, он бережно приобнял его за одно плечо и прильнул губами к чуть припухшему нежному ротику. Оба прикрыли веки, и Маттео чувствовал, как приятно щекочут скулы эти длинные реснички, как мальчик, совсем робко, но так доверчиво отвечает его губам. Маттео ощутил, как от этого трепета чуть сводит мышцы возле позвоночника, а на ногах просто начинают подгибаться пальцы. Он рефлекторно пустил в ход язык, попытавшись углубить поцелуй, но тут же пожалел об этом: Давид резко разомкнул их губы и отпрятнул от Маттео, образовав между ними расстояние, сейчас казавшееся гигантской пропастью. — Прости… Давид… Я… Я не знаю, что на меня нашло… «Просто, дерьмо какое-то, а не оправдание» Он не знал, что вообще разумного мог сейчас сказать. — Не надо так больше… — глаза мальчика вдруг заблестели влагой. — Да ты и сам жалеешь, как погляжу. — Нет же!.. Бл… Как же все объяснить-то тебе?.. — Не всегда все можно объяснить словами… Иногда лучше все увидеть, как есть. — Ладно… Ты, наверное, не очень так к этому… Чтобы с парнем, да?       Маттео знал, что выглядит сейчас глупо и гораздо более несмышлено, чем Давид. В ответ последний только покачал головой: — Не в этом дело. — А в чем тогда? — толика надежды затеплилась в голосе Маттео. — Паришься, что я старше? Ну, вот сколько тебе лет? — Шестнадцать. — Так и думал, кстати, — подмигнул ему Маттео. — Три года каких-то!.. Да это же сущие пустяки! Думаешь, наверное: раз при третьей встрече целовать полез, в следующий раз уж точно не удержусь и руку к тебе в штаны запущу? Не будет такого… Слово даю. — Не в возрасте вопрос, — словно игнорируя последнее, отозвался Давид. — Ладно. Понял. Не дурак, вроде… Хотя после твоих сегодняшних разговоров про поезд уже начал сомневаться, если честно, — Маттео попытался улыбкой разбавить это внезапно возникшее напряжение между ними, но Давид стал еще только серьезнее и задумчивее. — Я тебе просто не нравлюсь, так? Подросток скосил взгляд к земле, затем пристально глянул в небо и задал вопрос: — Зачем ты меня поцеловал? Маттео скривил губы, а затем прошептал в ответ: — А зачем вообще целуют кого-то?.. Не догадываешься? Щеки Давида вновь разлились розовой волной. — Разные мы, Маттео… Слишком разные. — Да хватит уже этих загадок, Давид! — не сдержал порывов голоса юноша. — Скажи прямо, как есть… Ты… Он не договорил. Взгляд его с тревогой впечатался в начавшего корчить от какого-то резкого спазма лицо Давида. — Только этого еще не хватало!.. — процедил он сквозь зубы. — Что с тобой? Живот?..       Давид только взбрыкнул ногами и, не глядя в глаза Маттео, соскочил на землю, утянув за собой рюкзак. — Дорогу найдешь сам, надеюсь! — не дав парню опомниться, побежал прочь. Маттео догнал его только за десятки метров от парка: — Нет, подожди! — он схватил мальчика за локоть, но тот тут же вырвал его. — Так нельзя, Давид! Если плохо чувствуешь себя… Дай хоть провожу, тогда. — Нет! — с надрывом крикнули в ответ. — Уходи к себе! Ничего мне от тебя не нужно… И сам ты мне не нужен. Пожалуйста, не приходи к нам больше и не ищи меня… Никогда.       Он бы, возможно, и дальше побежал за мальчиком, но последние слова Давида не позволили. Это было слишком. Даже для человека с самыми добрыми намерениями.