Messer

      С самого утра дождь зарядил такой, что Маттео не пришлось дожидаться сигнала будильника: капли, бившие в окна барабанной дробью, опередили его на час. Вот только парень уже около двух часов лежал с широко распахнутыми глазами, вперив небесно-серый взгляд в потолок и монотонно подбрасывая вверх теннисный мячик.       Минуло около месяца с того самого удивительного вечера, когда он, набравшись то ли едких паров от травки, то ли смелости, поцеловал Давида. И ровно столько же с того момента, как больше так ни разу и не увидел его.       Обида на эти, по сути, полудетские выкрики про «ты мне не нужен» не особо задержалась в сердце Маттео. Мальчик нравился ему, очень нравился, слишком сильно нравился, чтобы просто взять и забыть его. И он догадывался: вряд ли Давид так упорно увиливал бы от того, чтобы назвать причину всех этих «сложностей», если бы Маттео был ему совсем безразличен. «Что-то здесь не сходится…»       Маттео много раз, в деталях, прокручивал в голове те недолгие моменты общения с Давидом, пытаясь распознать природу странного ощущения недосказанности, но ему все время казались: едва ли что-то начинает складываться, как тут же рушится, ибо он просто напросто упускает суть. Ему очень хотелось разобраться. На второй неделе неведения Маттео решился и все-таки заявился вечером на тот злополучный переулок. Дверь открыла Лаура. — Привет, — с улыбкой начал Маттео. — Можно мне увидеть Давида? — А, — как-то странно отреагировала Лаура, вглядываясь в него так, будто успела забыть, кто перед ней. — Ты Маттео, да? — Да, Маттео, — юноша старался говорить как можно доброжелательнее. — Он дома? — Нет, — девушка задумчиво покачала головой. — Давида нет дома. — Хм, странно, — посерьезнел Маттео. — Уже около девяти вечера. Может… Он все-таки дома? Я не задержу его… Всего на пару слов пусть выйдет. — Мне жаль, Маттео. Но его правда нет дома. — Лаура, да ведь? Девушка кивнула. — Лаура, мне надо сказать ему кое-что важное и все… — Мне жаль, — девушка равнодушно, как показалось Маттео, закрыла перед ним дверь.       Ну что тут было делать? Продолжить настаивать на своем? Бить в закрытую дверь до потери пульса? Кричать под узеньким окошком на чердаке? Караулить его до утра?       Он рад был решиться на любой из этих наивных поступков, но что-то подсказывало ему: мальчику просто надо дать время. Если это судьба — никуда друг от друга они не денутся.

***

— Маттео, мне надо успеть заскочить в банк до закрытия, сам закроешь здесь все сегодня. Не успел юноша согласно кивнуть, как отец уже скрылся за стеклянными дверями их лавки.       До закрытия оставалось около получаса. В лавке было пусто, последний клиент покинул ее минут десять тому назад.       Дождь все не прекращался, в то время как Маттео только и делал, что тупо вглядывался в медленно стекавшие по стеклам мутно-зеленые дорожки.       Вдруг сбоку, сначала один раз, затем другой, третий и дальше стала маячить темно-синяя макушка. Наверное, в тот момент Маттео впервые на себе почувствовал, что такое «остановка сердца». Забыв закрыть кассу, чего никогда доселе не позволял себе, мигом очутился он на улице. — Давид?.. «Нет, ведь это не глюки… Правда?..»       Нет, ему не привиделось. Под козырьком у крыльца их лавки, со стекавшими по прилипшим ко лбу черным волосам, носу, розовым щекам и нежным, распухшим губам струйкам холодного дождя.На нем была все та же потрепанная темная куртка, а Маттео же был в одной футболке. Будто и не было того странного месяца… — Что же ты под дождем-то, а? Заходи скорей! Маттео машинально схватил его за руку и буквально силой втянул мальчика внутрь, зачем-то схватившегося за перила на приступке. — Маттео… мне нельзя здесь быть… Твой отец… — Нет его, я один тут. А если бы и был, то что? Думаешь, позволил бы тебе под дождем замерзать? Еще чего! Так, — Маттео деловито повел бровями. — Скидывай-ка свою мокрую парку, садись вон на тот стул рядом с прилавком, сейчас принесу горячий чай и что-нибудь перекусить. — Нет, — мальчик тряхнул головой так, что капли полетели во все стороны. — Мне, конечно, неловко очень… Я ведь прогнал тебя… тогда… А сейчас вот пришел сам… Просто, не к кому больше обратиться мне, — здесь голос мальчика совсем стих. — Помоги… прошу тебя… Всего один раз… больше не потревожу тебя, обещаю.       Видя состояние Давида, Маттео не сдержался, как ни пытался уговорить себя «не делать резких движений» и быть умнее на этот раз: — Что случилось у тебя, а? Расскажи мне, — он погладил подростка по голове, а затем чуть приобнял за плечи, но Давид осторожно высвободился и отошел на шаг назад. «Ладно… Хотя бы сам пришел, и то уже победа.» — Понимаешь… Лаура сильно заболела, лежит, не встает, с температурой. Я пошел в аптеку, с деньгами, — мальчик вытащил руку из кармана и показал несколько сложенных крупных купюр, — она картину продала, деньги есть. Так вот… А там, в аптеке, пока я выбирал лекарства, подумали… Ну… В общем, как тогда… У вас в лавке… Что я украсть хочу!.. — здесь Давид, почти выплюнув последние слова, закрыл ладошками лицо. — Наверное… это из-за куртки и рюкзака рваных, — он, успокоившись, отнял руки от личика. — Так что… Так что ты не мог бы купить эти лекарства за меня?.. Я все до единого евро тебе отдам. Клянусь!.. И вот еще, — Давид положил часть денег на прилавок. — Это за ту пастель… Прости меня. Я, честно, не вор… Пришлось так поступить… — Перестань! Всё, забыли, ладно? — Маттео взял деньги и сунул их в карман куртки Давида. — Быстро выпьешь чай и без возражений! Я тут посчитаю кассу и пойдем в аптеку, пока не закрылась. Давид больше не спорил. Молча присел на указанное место и выпил принесенный Маттео чай, хотя к прилагавшемуся к чаю печенью, конечно же, не притронулся. Перед самой аптекой Давид, шедший чуть поодаль, робко прошептал: — Ты еще кое-что можешь купить в аптеке… кроме лекарств? — Конечно, — отозвался Маттео. — Что именно? — Ну… В общем, у… у Лауры еще эти дни… женские… Нужны… — Я понял, — Маттео слегка прикусил нижнюю губу. — Опыта в покупке таких вещей у меня нет, но не страшно, — он улыбнулся мальчику через плечо. — Думаю, справлюсь.       Давид так и не решился зайти в аптеку с Маттео, как бы тот его не уговаривал. На пороге отдал деньги. Маттео, зная этого настырного упрямца, взял все без лишних церемоний, но расплатился своей картой, а эти деньги решил как-нибудь незаметно подсунуть мальчику.

***

— Лаура, проснись, слышишь меня, Лаура? — Давид с тревогой легонько тряс лежащую на старой кровати сестру, укрытую одеялом. Девушка открыла глаза и улыбнулась брату: — Все хорошо? — Да, — Давид наклонился и прижался губами к ее лбу. — Горячий, — резюмировал мальчик. — Сейчас выпьешь лекарство, полегче станет. Мальчик помог Лауре подняться и подал ей лекарство и воду. — Подожди, — Маттео решил раскрыть свое присутствие. — Надо поесть что-нибудь, нельзя на голодный желудок. — Ты?.. — девушка слабым взглядом окинула юношу с головы до ног. — Давид, а что он здесь делает?.. Ты же сам про… — она осеклась на полуслове. Давид, нервно кусая губы, только стянул шапку к ушам: — Вообще-то, если бы не Маттео, я бы попросту не смог тебе ничего купить… Меня сначала одного из аптеки выгнали… — поникшим голосом сообщил он сестре. Лаура обняла его и ласково поцеловала в висок. — Спасибо, Маттео, — обратилась она к юноше. Затем перевела взгляд на брата и вновь на Маттео. Чему-то тихо, про себя, улыбнулась. Давид, не придав значения этой улыбке, быстро встал с ее постели: — Сейчас поесть тебе принесу и выпьешь лекарство.       Когда все было сделано и Лауру вновь уложили в постель, бережно укрыв теплым одеялом, молодые люди спустились вниз. Давид предложил чай, но Маттео сказался сытым. Мальчик только плечами пожал: — Спасибо… Не знаю, чтобы я без тебя делал.       Сейчас они стояли друг напротив друга, и Маттео сердцем чувствовал: многое еще Давид не решается сказать ему, очень многое. Слишком уж часто этот карамельный взгляд задерживался на Маттео, украдкой, так наивно-трогательно прячась в вороте старенькой парки, стоило лишь парню скрестить с ним свой, цвета нежного утреннего неба. — Пустяки, не за что. Молодец, что пришел… Знаешь, — Маттео, набравшись смелости, шагнул ему навстречу, — а я ведь искал тебя здесь… После того вечера. Приходил. Но сказали, что тебя нет… — Я знаю, — Давид несмело кивнул. — Знаю, что ты приходил… И вот что: на улице такой дождь, да и поздно уже. Если хочешь, — здесь Давид громко сглотнул, — оставайся у нас на ночь. Я наверху с Лаурой лягу… А ты спи здесь, на диване. Там подушка есть и плед. Здесь теплее, не должен замерзнуть. — Твоей сестре лучше сейчас одной поспать. Не надо ее беспокоить. На диване места обоим хватит. Давид насторожился. Сняв с себя шапку, прошелся ладонью по спутавшимся завиткам. Но немного погодя наклонил голову вбок, на манер любопытного щенка, и ответил: — Ладно… Здесь все же прохладно. Не будем… не будем раздеваться, хорошо? Маттео приземлился на старый диван, издав приглушенный смешок: — И в мыслях не было. Мальчик боднул его укоряющим взглядом, но молча присел на диван спиной к Маттео: — Там две подушки, на самом деле… Просто небольшие. Подай одну мне, ляжем головой в разные стороны. — У меня есть идея получше. Давид и опомниться не успел, как оказался прижатым спиной к груди Маттео, с его руками, сложенными на животе мальчика, и головой, подбородком утонувшей в этой иссиня-черной бездне: — Не отпущу больше, никогда не отпущу, слышишь? Прогоняй-не прогоняй, а я все равно останусь рядом… Не отпущу, — все твердил жарким шепотом Маттео. — Не отпускай… — прошептал Давид, осторожно повернувшись в этих объятиях и уткнувшись в шею Маттео. Последний горячо и одновременно нежно поцеловал его в висок, а затем укрыл их обоих пледом и, крепче прижав мальчика к себе, закрыл глаза. Утром, едва Маттео проснулся, обнаружил Давида все в том же положении.       Улыбнувшись, он осторожно, лишь бы не разбудить этого воробушка, так тепло прикорнувшего у него под боком, высвободил одну руку и, нашарив в кармане телефон, мельком взглянул на пропущенные от мамы.       Быстро набрав сообщение с извинениями, огляделся. Взгляд его упал на лежавший около дивана, на старенькой тумбочке, скетчбук Давида. Конечно, Маттео понимал, что не очень-то хорошо сейчас поступает, но любопытство заглушило голос совести.       Часть рисунков была ему знакома, но вот он дошел до середины, где были последние наброски. В одной из фигур, стоящих спиной, ему показался очень знакомый силуэт… Рисунок же на последней странице заставил его сердце совершить двойное сальто.       Почти во весь лист там было изображено лицо человека, с детально прорисованными чертами. Чертами его лица. Выходит, он был первым человеком, чье лицо пожелал нарисовать Давид.       С влажными от проступивших слез ресницами, Маттео склонил свою голову к мирно спавшему на его груди Давиду и все так же нежно и горячо, как ночью, поцеловал его в прохладный лоб.       Откинув плед, он тихо встал с дивана и уже хотел было укрыть им Давида, чтобы, пока мальчик не проснулся, самому проведать Лауру, как глаза его округлись в испуге: мальчик лежал в успевшей частично впитаться в диван лужице крови.       Маттео зажал рот ладонью, чтобы только не закричать и не напугать… мальчика. Присев обратно, он сначала какое-то время разглядывал это красивое лицо, прошелся ладонью по этим локонам, подушечками пальцев невесомо коснулся нежных скул: — Ну и пусть, — прошептал он. Затем, бережно дотронувшись до плеча подростка, начал будить его: — Давид… Проснись, Давид?       Мальчик открыл глаза и, видимо, сразу же почувствовал неладное. В панике, не глядя в глаза Маттео, натянув на себя плед, прохрипел не успевшим проснуться голосом: — Что?.. Нравится?.. Маттео протянул к нему ладонь, но тот отпрятнул от нее. — Нравится. — Я не… не про обстановку сейчас говорю!.. — очевидно, помятую их разговор в этой комнате, огрызнулся Давид. — И я не о ней, — с искренний улыбкой отозвался Маттео, — я о нём. Несмотря на протесты Давида, он все же погладил его по голове и добавил спокойным голосом: — Надо тут убрать тогда и воды для тебя горячей согреть. Ты, давай пока, с этим разбирайся, а я Лауру проведаю, идет? — Не делай вид, что тебе все равно… Что это ничего не меняет, ладно? Ты ведь не этого ожидал… Не этого… А я предупреждал тебя… Ты не послушал! — все сокрушался Давид. Маттео только тяжело вздохнул, а затем встал с дивана и направился к лестнице.       Когда Давид вернулся из-за закутка, служившего им с Лаурой чем-то вроде умывального места, он первым же делом проведал сестру, которой, к счастью, стало лучше. Вот только Маттео он не обнаружил ни здесь, ни внизу: ушел… Молча и не попрощавшись.       И как бы ни был Давид готов к подобной реакции, было обидно до слез. Все, на что у него хватило сил, было забраться с ногами на тот самый диван и, обняв обе подушки, все еще хранившие запах Маттео, уткнуться в них личиком и отчаянно зарыдать, проклиная себя и тот день, когда он появился на свет, такой неправильный и обреченный на вечное одиночество.