Изнутри

Толя светлый. Сергей всегда думал именно так. Думал и считал, что этот неугомонный парень с заразительной улыбкой просто не может быть каким-то ещё. Светлые, растрёпанные волосы и голубые глаза будто нарочно подтверждали его мысли. Тимощук светился всегда. Согревал светом сокомандников, тренерский штаб и болельщиков, обстреливал всех вокруг острыми яркими лучиками, заряжая оптимизмом и позитивом. Тимо улыбался, несмотря ни на что. Улыбался, когда выигрывали, улыбался, когда проигрывали, улыбался, когда кому-то было плохо, и человек нуждался в поддержке и помощи, хоть сам мог и не просить об этом. Толе неважно было, кто перед ним, свой или соперник — он поддерживал и улыбался любому, зажигая человека своим светом. Светлый — так он всегда называл его. И когда тот был игроком, и когда стал тренером. Семак удивляется, когда видит этого светлого в тренерском штабе Зенита. Нет, он знал конечно, что Тимощук получил лицензию и работает с командой. Он удивился свету, который исходил от мужчины, и с годами, кажется, стал только ярче. Тимо улыбается, протягивая ему руку, опять протыкает ему грудь лучиками и сам не замечает, что творит. Сам ведь не знает, что этим своим светом влюбляет в себя, привязывает крепко, что и не оторвёшься от него. Да и не хочется. Сергей с каждым днём ловит всё больше лучиков, собирает их бережно, пряча глубоко в душе Толин свет, которым он так щедро делится с миром. И пропадает совсем… От каждой неловкой попытки оказать внимание Тимо светится ярче, улыбается, сверкая синими своими глазами. Сергей в ответ улыбается, лучики-морщинки у глаз собирая, искорками в темных глазах отвечает. Толя, несмотря на общую неловкость, принимает внимание и в ответ отдаёт: по коротким тёмным волосам ласково рукой проводит после тренировки, губами тёплыми по щеке мажет, обнимая легко, и не перестает улыбаться и говорить что-то со своим мягким акцентом, отчего Семак улыбается уже сам, чужой свет отзеркаливая. Толя тёмный. Сергей понимает это, когда Тимощук смотрит на него потемневшими глазами, гордо восседая на его бёдрах и обвив шею мужчины руками. Нет больше того мягкого света, что подсвечивал изнутри голубые глаза, лился лучиками через кожу. Нет. Есть только какое-то запредельное, горячее, обжигающее почти желание и тёмные провалы синих-синих глаз, что смотрят на него с жадностью, каждый его взгляд цепко ловят. Толя целует его щёки, лоб, прикрытые веки, дрожащие ресницы. Тёмное облако, горячее и густое, разливается вокруг них жарким маревом, окутывает, мягко подталкивая к действию. Тимо стаскивает с Сергея домашнюю футболку, и свет исчезает полностью. Остаётся только желание и страсть. У Семака и самого уже взгляд темнеет и дымкой подёргивается, а темнота, разливающаяся от обычно светлого Толи, затапливает всё его существо, отключает разум даже сильнее тёплого света обычного улыбающегося Тимо. И руки везде, и ночь, как безумие, и шёпот, срывающийся, невнятный, на бред похожий. Сергей ничего не видит, не слышит, не помнит, кроме взгляда тёмно-синих безумных глаз, кроме голоса Тимо, его стонов и тихих выдохов, кроме тела сильного, что обнимает его, принимая в себя, опутывает руками и ногами, темнотой внутренней затапливает. Толя солнечный. Сергей говорит ему это, когда тот просыпается, жмурится сонно и тянется к мужчине, в плечо целуя. Тимо на слова Семака фыркает только, смешно морща нос, и наваливается сверху, под себя подминая. Фырчит, когда руки чужие нежно почёсывают его, дремлющего, за ухом, перебирают спутанные волосы, сухие губы целуют в макушку и нос, заставляя морщиться от лёгкой щекотки. От слов Сергея Толя довольно жмурится, целует мужчину куда-то в грудь и засыпает вновь. Семак обнимает его крепче и усмехается, понимает, что Тимощук не верит ему — сам смеётся всегда, когда его светлым называют, отнекивается, но знает, что мужчине приятно, что раз жмурится довольно и молчит. Ну и пусть молчит. На часах что-то около трёх утра, тёмные шторы не пропускают в комнату занимающийся питерский сизый рассвет, а на груди Сергея мирно спит, отсвечивая теплым солнцем, Тимо. Светлый для всех. Тёмный и ярко Солнечный только для него.