Изнутри

Юра привык, что в этом городе солнце — праздник. Привык, что Питер весь строгий и возвышенный, но холодный. Для него, выросшего в жаркой и темпераментной Греции, и вовсе ледяной. Хорошо, что команда в этом суровом белом городе такая — яркая, горячая, страстная, рвущаяся в бой. Юру это радует безмерно, радует, что хоть где-то в сыром Питере есть тепло. Ещё тепло в этом городе живёт в одном человеке, что говорит с мягким акцентом, обнимает со спины и щекочет шею светлыми волосами. Тимо вообще всем светит и всех греет, но Лодыгин почему-то считает, что всё это для него. И других Толя тискает, чтобы его развеселить. Украинец его за это ребёнком называет, иногда прибавляя «маленький», издевательски растягивая буквы и растрепывая Юрины волосы. Но вратарь и не против — всё, что угодно, только бы его греть продолжали –только шипит картинно, обиду изображая, но к рукам тянется, точно кот. Юра привык, что Толя рядом, что Толя с ним и для него, что Толя улыбается чуть снисходительно и обнимает тепло. Юра просто к Толе привык. Сроднился с ним, сросся почти душой и всем существом своим. Даром, что ребенок и эгоист тот ещё, а привязанность эта, искренняя и чистая, изнутри греет, позволяя вратарю дышать спокойно и легко в этом городе. Только что-то давит изнутри всё равно, заставляет рядом с Толей дышать чаще, глубже, дыхание временами задерживать, будто стараясь запах его сохранить, прижиматься теснее и ближе, впитывая всей кожей чужое тепло, запасаясь им на будущее. Толя уже, кажется, смеяться над ним перестал, только обнимает в ответ и в шею носом зарывается. У Юры внутри в этот момент всё замирает, а потом обрывается беспорядочной кутерьмой, и Лодыгин понимает в один момент таких крепких объятий, что отпускать не хочет. Влюбился… Только вот всё заканчивается как-то внезапно. Тимо за футболом гонится, играть хочет как можно дольше, ведь это жизнь его, а жить хочется. Только вот с ребёнком своим прощаться не хочется совсем. Толя понимает, что тяжело Лодыгину будет, но сделать ничего не может — желание жить по-настоящему сильнее. Ему и самому не в радость это всё, да и ребёнка этого оставлять одного в Питере не хочется. Юра для него давно уже чем-то важным и обязательным стал, без него Толя дня не представляет, без соревнованих их вечных, без бурения и игр на тренировках, что тренера заставляют глаза закатывать и штрафные круги назначать. Он слишком привязался к нему, привык делиться своим теплом и светом, всего себя отдавать безвозмездно. Кажется, это называется "влюбился"… Прощание выходит каким-то скомканным, сумбурным. Не сделаешь ничего толком — ребята рядом, тоже провожают, не скажешь — не услышат просто, в этом гомоне, шуме, суете вообще мало что можно услышать, а что-то важное и подавно. Теперь только Скайп, мессенджеры и просмотры матчей. И ничего больше. Юра замерзает в этом жутком Питере, корочкой тонкой покрывается изнутри и снаружи, что на игре его сказывается. Толя наблюдает за ним, следит внимательно, и внутри у него всё холодеет. Ругается на этого ребёнка, корит себя за это дурацкое состояние — знал ведь, что нельзя Юру вот так одного оставлять, да и у самого душе без него не на месте. Петля всё крепче затягивается — у Юры всё из рук валится, не выходит ничего путного, и в конце концов замыкается в точку, душит, коркой перекрывая кислород. И никто не виноват в этом — ни Луческу, ни Лунёв, ни Керж, ни другие. Тимо не виноват тем более, хотя что-то гаденькое внутри подкидывало идею свалить всё на украинца. Просто у Юры всё немного замёрзло без тепла живого в этом белом городе. Толя словно чувствует его через расстояние, ловит где-то на подсознательном уровне все переживания, терзания и мысли холодные, всё, что Юру терзает, ловит. И хочется от этого всего взвыть диким зверем. Хочется бросить всё и уехать в чёртов Питер к этому ребенку несмышленому, и греть его там, из рук не выпускать, целовать в макушку и шептать на ухо ерунду всякую, только чтоб дышал и играл нормально, чтоб перестал себя и его изводить, хоть и сам не ведает этого. Толя сам точку ставит. Не ждёт, когда всё само дойдет до конца, а обрывает всё сам. И едет в Питер. Переговоры о тренерской практике велись давно, да и клуб не против легенду обратно получить, так что Тимощуку и карты в руки. База в Удельном парке уже родная до чёртиков. Тимо вздыхает глубоко, заходя в здание. Ещё достаточно рано, до начала тренировки далеко, но тот, кто ему нужен, сейчас здесь. Юра теперь почти всегда здесь — домой не уезжает, из комнаты на базе не выходит почти, не общается ни с кем, только кутается в форму по самое не хочу и в душе подолгу стоит после тренировок, стараясь согреться. Юрка будто потух, сник весь разом… Толя осторожно приоткрыл дверь к комнату голкипера и просочился в помещения, тихо ступая босыми ногами по ковролину. Лодыгин свернулся в комок на разворошенной кровати, весь поджался, желая сохранить ускользающее тепло. Маленький замёрзший ребенок. Тимо присел на край постели, стараясь не тревожить чужой беспокойный сон. Смотреть на Юру было страшно — он будто видел все трещинки и щербинки-сколы ледяной корочки, что спрятала голкипера от мира. Толя наклонился, аккуратно перенося вес на руки, губами коснулся скрытого тканью одеяла плеча, посылая по чужому телу искорки. Ещё поцелуй — невинный и едва ощутимый — и Лодыгин переворачивается на спину, изгибаясь немного странно, но раскрываясь. Одеяло чуть сползает с плеча, обнажая кожу — Тимо тут же целует открывшийся участок, обжигая губы о ледяную корочку. «Хей, ребёнок, я тут к нему приехал, а он дрыхнет! Юрка!» Толя руки под одеяло запускает, касается кончиками пальцев кожи, щекочет голкипера, заставляя того извиваться, ворочаться и раскрываться совсем, сонно щурясь и постанывая. Мужчина ребёнка этого вытаскивает из-под одеяла, щекочет уже в открытую, от чего сонный Юра глазами осоловело хлопает и понять пытается, что происходит. Пугается поначалу, отбиться вяло пытается, но обмякает покорно, знакомое, родное тепло уловив. «Проснулся, ребёнок? Я тебе подарок привёз…» Лодыгин смотрит на улыбающегося, нависшего над ним Тимощука, взглядом родное лицо оглаживая, и тает. Холод и лёд, что коконом его стали, отступают, с треском опадают хрустальными чешуйками на постель, тут же впитываясь невской водой в нагревающиеся простыни. Юра украинца к себе притягивает, в самые губы шепчет: «Ты — мой самый лучший подарок…» И… не целует – обнимает крепко-крепко, носом в тёплую шею зарываясь и укладывая мужчину на себя. Руками прохладными ему под футболку забираясь, чужое тепло впитывая. «Греешься, ребёнок?» «Угу.» «Ну, грейся…» Толя улыбается киперу в макушку, целует осторожно, гладит по голове, перебирая торчащие во все стороны волосы. Отрывается от согревшегося Лодыгина, который недовольно ворчит на это, заглядывает ему в глаза, будто что-то там ещё для себя, кивает, решившись. «Только подарок я тебе всё равно отдам.» Губы у Юры холодные, дрожащие, но мягкие, податливо раскрывающиеся навстречу. Грек отвечает на поцелуй, выпивая тепло и жар, что Тимо ему отдает, к себе прижимая, рукой по спине обнаженной его узоры выводя, от которых мурашки во все стороны разбегаются с искорками горячими. Лодыгин мужчину на себя тянет, укладывает на постель, сам сверху забирается, поцелуя не прерывая. Ластится, трётся, под руки тёплые подныривает, точно кот, что ласку ищет. Отрывается на мгновение, в глаза синие пьяные заглядывая, понимает, что у самого хмель лёгкий и тёплый по телу гуляет. В шею Толю целует, шепотом кожу нежную опаляя: «Я говорил, что ты мой самый лучший подарок?..»