Изнутри

Бано всегда улыбается ярко и искренне. Словно бы что-то зажигается у него внутри, затапливая светом всё его существо. Кажущийся суровым серб в такие моменты расцветает, раскрывается и становится похож на ребёнка. Карие глаза его теплеют, плавятся жидким янтарём, загораются смешинками и искорками. Такой Бано — улыбчивый, расслабленный, довольный — превращается в тёплого ласкового кота. Ластится, обнимается и просто не может сдержать рвущийся наружу свет, что затапливает всё вокруг, не оставляя и клочка тени. Юра заметил этот свет в сербе ещё в Челси. Собранный, серьёзный и неуступчивый на поле, Ива в спокойной обстановке становился ласковым и улыбчивым. Балканец притягивал к себе, располагал и не требовал ничего взамен, свободно делясь светом и теплом, которых так не хватало в туманном Лондоне. Семья согревала его дома, после игр и тренировок, а на поле его грел своим светом Бано. Как-то незаметно, ненавязчиво Ива притянул, привязал его к себе, хотя сам и не замечал этого. Он просто жил, просто воевал на поле, вёл за собой команду, если это было нужно, и улыбался солнечно недоверчивому, будто запертому в тёмной клетке, русскому, что тянулся отчаянно к его теплу и свету, хоть и старался этого не показывать. Юра казался ему загадкой. Такой сложной и запутанной, которую хочется разгадать уже не ради похвалы, а просто чтобы узнать, что же прячется внутри, вокруг чего построен этот лабиринт. Серб медленно подбирался, распутывал, развязывал все узелки и петли, обшаривал все тупики и закоулки чужой души, надеясь отыскать хоть что-то от настоящего Юры. Ему казалось, что этот русский — быстрый, лёгкий, порой язвительный и колючий, скрывает себя самого от мира. Хотелось, наконец, добраться до сути, до самого сердца, ведь в редкой, но искренней улыбке и зелёных с хитринкой глазах нет-нет да проскальзывали лучики лёгкого и мягкого внутреннего света. Бано видел это в те моменты, когда Юра был рядом со своей семьёй, в такие минуты что-то грызло защитника изнутри, требуя наконец разгадать этого человека-загадку, чтобы увидеть самому его свет, чтобы он смотрел на него так же, как на своих близких. Время бежало словно сумасшедшее, а Юра всё ещё был для него загадкой. Загадкой, в которой он утонул, запутался, погряз по самую макушку и… не хотел выбираться. Юра пустил его близко к себе, пустил в свою семью, но до сердца и света добраться всё ещё не позволяет. Прячет себя всё глубже в собственном лабиринте, хоть и улыбается сербу чаще, дразня его искорками в глазах и лёгкими лучиками. Ива рад и этой малости, хоть и хочется большего. В своей погоне за разгадкой этого человека Бано не заметил, как привязался сам, и крепче даже, чем Юра к нему. Не заметил, как стал важен для него легконогий Юра. С ним было тепло и удивительно спокойно. Он позволял быть собой рядом с ним, позволял ластиться котом и иногда вести себя безрассудно, обнимал крепко, прижимаясь сердцем к сердцу, и улыбался хищником. Бано понял, что происходит, когда Юра пропал из Лондона, вернулся на родину, сняв с серба свои сети и лабиринты, освободив от необходимости разгадывать загадку. Бано не выдержал сам… Юра даже среди своих соотечественников кажется загадкой. Ива снова ныряет в манящую тьму его лабиринта, зарывается глубже, находя безошибочно место, на котором остановился. И всё начинается снова… Серб настолько погружается в разгадывание, что пропускает момент, когда Юра начинает подбрасывать ему подсказки и выводить на нужные ходы в лабиринте. Жирков и сам уже понял всё и желал помочь другу добраться до истины. Ведь видеть счастливую и довольную улыбку Бано ему было особенно дорого, даже если эта улыбка будет зажжена наконец разгаданной загадкой. Хотя ему бы хотелось, чтобы было по-другому… И тихое, нечаянно сорвавшейся с полусонном самолёте: «Я бы не смог без тебя» Очень похоже на признание, на самый главный ключ, но серб, сидящий рядом, только вздыхает, сонно копошится, устраиваясь поудобнее и укладывает голову Юре на плечо, сладко жмурясь. Жирков смотрит на него нежно, трётся щетинистой щекой о лоб защитника и тоже пытается уснуть. Сонный, тёплый и уютный, точно кот, Бано этому очень способствует. Они не говорят об этом, хотя проснувшийся на подлёте к Питеру серб рассматривает дремлющего ещё Юру, боясь, что его слова ему приснились. Но русский только моргает сонно от его пристального взгляда и не говорит ничего. А дальше — ничего… Только в конце сезона, не самого удачного для команды, они гуляют семьями, и Мила ловит божью коровку, долго играет с ней, позволяя насекомому ползать по рукам, щекотать маленькими лапками. Ива подсаживается к ней — её большой и надёжный друг — и, улыбаясь, подставляет ладонь под руку девочки, похищая насекомое. Наблюдает, как маленькое существо бегает по его руке, щекочет и выползает на раскрытую, подставленную небу ладонь. Мила наблюдает за ним с детским ещё восторгом, смеётся, что-то напевает, чем веселит защитника. Юра смотрит за ними, улыбается, щурясь от солнца. Пересаживает Даньку на руки Инне и устраивается напротив дочки. Смотрит на счастливую Милу, улыбается и подмигивает ей. Переводит взгляд на Бано — улыбка замирает. Серб щурится от солнца, с совершенно детским восторгом гоняя по рукам маленькое пятнистое насекомое, и улыбается, как маленький ребёнок. Юра не может на него насмотреться, рукой, забывшись, к голове его тянется, погладить, будто кота довольного, но вовремя себя одёргивает и тянется к насекомому. Перехватывает божью коровку, но та, видимо, уставшая от того, что ей играют, раскрывает панцирь, выпуская прозрачные крылышки, и поднимается в воздух, оставляя их на земле. Бано провожает её взглядом, затем переводит взгляд на загрустившую Милу, гладит девочку по голове, что-то воркует ей на ухо — Жирков слышит только мягкие переливы его акцента и лёгкий смех дочери — и, оторвавшись от девочки, которая тут же вскакивает и убегает к матери, поднимает взгляд искрящихся глаз на Юру. Смотрит лукаво, изучает друга, тянется вперёд, бодая мужчину в плечо и шепчет мимолётно: «Sreća…» Юра потом долго гадал над значением слова, но так и не придумал ничего. Только понял, что загадкой теперь становится не он, а Бано, который смотрит на него хитро, улыбается и сверкает глазами, будто он и вправду кот. Тут и правда впору кота завести с этим безумным летом, а потом и новым сезоном. Нервы совсем ни к чёрту стали, ещё и травма, что так надолго из колеи выбила — навалилось всё и сразу, так, что и не разгребёшь. Юра пропадал то у врачей, то у тренеров, то ещё где-то, изредка только сталкиваясь с сербом на базе, хотя они всё ещё проводили время вместе семьями, но это было не то. Они продолжали разгадывать друг друга, потерявшись в лабиринтах, забывая давать друг другу подсказки и открывать нужные ходы. Только празднуя это дикое чемпионство в самолёте Юра приблизился к разгадке и подпустил Бано к себе. И те слова серба, тот взгляд, та искренность… Жирков ничего ответить не смог толком, только смотрел молча на этого влюблённого кота, что дыхание затаил, наблюдая за реакцией русского. Разгорячённый и возбуждённый Сердар тогда сгладил паузу, свёл всё на смех и приятную похвалу. А Юра уже на подлёте к Питеру прижался к защитнику, которого наконец усадили на место и попросили подождать с балагурством до земли, молчаливо благодаря за всё, пытаясь взглядом и действием показать свои чувства. Иванович тогда улыбнулся ему тепло и, посмотрев совершенно влюблёнными глазами, произнёс тихо: «Uvijek s tobom» Жиркова это вполне устроило, тем более, что ведущий себя как кот Бано явно требовал внимания, бодаясь и пытаясь расшевелить вечно уставшего русского. Конец сезона, небольшой отдых после золотого матча. Питер. Май… Разгадка всё ближе, но всё время ускользает из рук, словно песок или быстрая пташка. Юра силится её схватить, когда они снова собираются семьями, когда Бано расслаблен и не думает ни о чём. Но попадается сам… Хитрый серб снова подлавливает его, улыбается солнечно и опускает ему на лицо пойманную одной из его девочек божью коровку. Любуется, довольный результатом, как шустрое насекомое бегает по лицу обескураженного Юры, щекочет его маленькими лапками. Ловко снимает жучка, который добрался до темных кудрей и уже намеревался затеряться в них, и отпускает в небо, прижимая крепко друга к себе. Смотрит на него влюблённо, улыбается и шепчет: «Разгадал…» Наслаждаясь яркой и искренней улыбкой в ответ. Смелеет, наклоняется ближе, губами касаясь кудрей, чувствует, как плавится, раскрывается обычно спокойный и собранный, не позволяющий себе лишней эмоциональности мужчина. Ниже ещё наклоняется, заставляя Юру зажмуриться, касается губами переносицы, показывая, что действительно разгадал. Жирков улыбается, обнимая друга, по спине и плечам его гладит. Руку на грудь ему кладет, отталкивает легко, освобождаясь, но хватку крепкую на запястье чувствуя. Бано смотрит на него внимательно, в карих тёплых глазах лёгкая тревога и потерянность какая-то. Русский улыбается, тянется к сербу, приобнимая, руку из хватки не вырывая, снимает с плеча крепкого крошечную божью коровку, что замирает мгновенно на руке, будто обстановку оценивает. Юра дует на жучка осторожно, заставляя его расправить тонкие светящиеся крылышки, ждёт, когда букашка в небо поднимется, внимание Ивы к себе приковывая. Льнёт неожиданно к мужчине и шепчет: «Bubamara… Она счастье приносит… Давно уже принесла.» Вспоминает судорожно, как слова нужные на чужом, грубоватом языке будут, выдыхает: «Volim te…» Счастливый блеск в тёплых карих глазах и мягкий поцелуй в щёку, что огонек из одной души в другую переносит, заставляет Юру засмеяться — легко и заразительно, смехом счастливого человека.