Изнутри

Он всегда называет его по имени. Только так, и никак иначе. Потому что не представляет, как называть по-другому — уж слишком нравится ему этот человек, слишком приятно ему с ним работать. И каждый раз, когда про него спрашивают или говорят другие, хочется поправить, вставить, что его нужно называть только по имени, но он держит себя, и, отвечая на вопросы, лишь подчёркнуто говорит «Себастьян» или «Себа». И никак иначе. Аргентинец, солнечный, весёлый, любимый всеми ребенок, улыбается и сверкает темными глазами, когда он называет его по имени. Лопочет что-то на родном испанском и сосредоточенно хмурится, вслушиваясь в речь переводчика, обдумывая ответ на вопрос. И говорит так вдумчиво, медленно, стараясь ответить точнее и не сболтнуть лишнего, бросает украдкой взгляды на сидящего рядом мужчину, заставляя того улыбаться одними глазами. Этот мальчик слишком ему нравится. Нравится, как он играет, как старается быть лучше, показать себя. Нравится, как он улыбается, оставаясь солнцем для всей команды даже в самые трудные времена. Нравится, как он учится новому, молчаливо следуя указаниям, как понимает, что его ломают, но доверяет чужой направляющей руке. Нравится, как мальчик льнет к нему, обнимая едва ли не всем телом, как он стонет, прикрывая темные глаза, как тихо выдыхает на кривоватом, но очаровательном русском его имя… Когда все это завертелось — тяжело сказать. Но он помнит, что Себа даже не сказал ничего, не удивился, не оттолкнул, а просто позволил всему течь своим чередом. Смеялся над неловкими ухаживаниями, порой жёсткими просьбами, но всегда старался принимать полностью все, что мужчина готов был ему дать. «А сам наверняка думал, что просто у этих русских свои причуды…» Сергей думал так. Думал, что мальчик просто борется за место, ведь в конкуренции в такой команде, да ещё и с новым тренером, все средства хороши. Но не думал, что будет так сладко и хорошо, что привяжется так, что трудно будет всё это в себе удержать. Хорошо ещё, что просто списывают на симпатию тренера к игроку… А мальчик, кажется, и не думал ни о чём таком. Улыбался, ворковал на своем птичьем языке, мягко взрыкивая, когда обнимал его слишком крепко, и не собирался никуда уходить, даже закрепившись на поле. Даже когда отцом стал, всё равно прижимался близко, рассказывал про свою кроху, выводя смуглыми пальцами узоры на груди мужчины. А тот только улыбался, лишь по одному выражению лица мальчика понимая, о чем речь. «Смешной ты, мальчик… Вроде и взрослый, а всё равно ребенок… Себа, слышишь, ребенок…» Шептал ему тогда это, надеясь, что аргентинец услышит, поймет и улыбнётся. Себастьян и улыбался, и целовал в уголок губ, и говорил что-то ласковое… А потом была жуткая осень. Падения, провалы, вытаскивание на зубах, засуха. Никогда не забудет, как горели в Туле, а мальчик дрожал от холода и хохлился, точно воробей, как прижимался к нему потом, пока другие не видели, и забирался ледяными руками под одежду в поисках тепла, и целовал Сергея особенно жарко и жадно. Не забудет, как уже потом, в Петербурге, мальчик тихо говорил ему что-то об игре, извинялся сумбурно и закончился это тихим, едва слышным «люблю», сказанным на кривоватом русском. После такого Сергей уже не смог бы его отпустить. И не отпустил. Ни в ту ночь, ни после… Но держать потом становилось практически невозможно, хотелось отпустить, только бы не видеть, как солнечный аргентинец угасает, закрывается и ломается, послушный его рукам. Только бы не видеть всего, что делаешь сам и не можешь прекратить. Хотелось отпустить этого мальчика, чтобы не мучился, не ломал себя. Хотелось отпустить, чтобы не мучиться самому… Но упрямый, упорный Себа только улыбался немного вымученно после тренировок, обнимался с вечно живым Артёмом, который поддерживал как мог, заваривал себе ещё чай и устраивался рядом. Не говорил ничего, а лишь молча потягивал мате и прижимался ближе, давая понять, что рядом, что не оставит, не уйдет. Сам-то уж точно. И от этого почему-то было так тепло на душе… Сейчас он вспоминает тот первый сезон вместе, вспоминает эти молчаливые обещания и смеётся зло над собственной глупостью. Вспоминает, как обнимал своего мальчика после каждого матча, как целовал в макушку, когда тот засыпал у него на груди вечерами. Вспоминает, как своими руками ломал его, лепил из своего Себастьяна что-то новое, подстраивал его под свою игру. Как радовался вместе с измученным, но довольным аргентинцем, когда всё наконец получилось. Вспоминает с какой-то странной горечью и тоской весь их путь. Не команды с любимым ребёнком в составе, не развитие отношений тренера и игрока. Нет. Именно ИХ путь, сколько всего с ними было, что они пережили друг с другом за дверью одинокой квартиры в Питере, в недрах клубной базы от раздевалки до его кабинета…много где, главное, что только вдвоём… Вспоминает и злится. На клуб, на команду, на Себастьяна, на самого себя. Злится, что не смог предложить лучше, что не сделал ничего, чтобы мальчик остался рядом. Невольно вспоминает события прошедшей весны, те дурацкие, сказанные в запале и не для лишних ушей, слова. Вспоминает, как уговаривал себя не злиться, не обижаться на аргентинца. Как Себа смотрел на него затравленно и испуганно, боясь подойти на тренировке. Как он потом, просочившись тенью в его кабинет, путая слова и языки, судорожно пытался всё объяснить. И как сжималось сердце от этих попыток достучаться. Тогда закончилось всё с первым же его, Сергея, порывом, с первыми объятиями и несмелым поцелуем в колючую щёку, который Себа ему так трепетно подарил. Вспоминает и смеётся почти истерично, как тискал, трогал и не отходил от аргентинца на недавнем матче Суперкубка, словно чувствовал что-то паршивое и страшное. И как выгибался в его руках этот удивительный мальчик, как отдавался ему в ту ночь, даря всего себя… Сергей только сейчас понимает — он знал, он уже всё знал и так пытался подарить что-то на память о себе, оставить след в душе мужчины, попрощаться… Тихий стук в дверь вырывает из мыслей, заставляет встрепенуться и тихо простонать, возвращаясь в реальность. Открывать совершенно не хочется. Хочется остаться одному в этом кресле, в этой квартире, в этом городе. Остаться и молча пережить своё, в чем-то немного постыдное и мелкое, горе. Но кто-то очень настойчивый, хоть и явно неуверенный в себе, продолжает тихо скрестись, в надежде, что его всё-таки впустят в квартиру. Сергей даже не смотрит, кто же пришел — он и так знает. И просто нехотя открывает дверь и тяжело вздыхает, приваливаясь к косяку. Себастьян смотрит большими тёмными глазами, вглядывается в лицо мужчины, словно выискивает что-то. Взгляд его пытливый и прямой, он не прячется, не сбегает стыдливо. Он пришёл сам, кажется, полный решимости, понимая, что нужно всё ещё раз обговорить и выяснить, чтобы не было так гадко внутри. Только сейчас тушуется, сникает весь и тянется, словно потерянный ребёнок, к Сергею, обнимает за шею порывисто и отчаянно, толкает в глубь квартиры. Только отпускает ненадолго, закрывая дверь и скидывая обувь вместе с кофтой. Снова льнёт теснее и ближе, что-то заполошно шепчет, объясняет на родном испанском. Сергей не понимает ничего, только сдержаться старается, чтобы не натворить лишнего. «Я сам решил, сам. Не сказал ничего тебе… Я не смог бы… Но всё ещё…te amo… Всегда буду… Siempre te quedarás conmigo, donde sea que esté, estarás ahí… Yo mismo no te dejaré ir, aunque te pido que te vayas ahora, pero esto es diferente. Esto es trabajo y familia, y estás separado, estás más cerca…» Мальчик частит, сбивается, дрожит весь — он явно нервничает. Мужчина слушает его, понять пытается. Какие-то слова он вспоминает, понимает даже. Собирает обрывками и подбирает интуитивно, что же ему хотят сказать. И обнимает своего мальчика, прижимает к себе. Гладит по голове, раскачиваясь на месте, успокаивая Себастьяна. Понимает, что нужно что-то сказать сейчас, уверить, что ничего плохого не случится, что все ещё будет, пусть не так, как прежде, немного иначе, но будет… Но в голову, как назло, ничего не приходит. Только одна фраза, короткая, но такая правильная сейчас: «Te amo, mi Seba, mi chico…» Аргентинец словно оживает в его руках, вскидывается, смотрит настороженно, внимательно. Выискивает что-то, словно подвоха ждёт, но не находит — только искренность. Улыбается солнечно, как только он умеет, и тут же целует — напористо, жарко, передает всё, что чувствует, в этом поцелуе. «Ребёнок… Господи, какой же ты ребёнок ещё… Ты ведь останешься сегодня со мной? Не убежишь? Я эгоист, но хочу тебя хотя бы на одну ночь в свою полную собственность… Как прощание, Себа, хорошо?» Сергей чуть усмехается — горько ещё, но уже беззлобно, — и сжимает руки на талии аргентинца, глядя с тревогой ему в глаза. «Sí, останусь, sí! Но не прощание, я…обещать… Обещать ещё встреча… Ты ведь тоже?» Мужчина смеётся и сам утягивает мальчика в поцелуй. Обещание — значит, обещание. Так ему нравится даже больше… Господи, сам ещё ребенок, пусть и взрослый уже, сколько было всего, сколько пережил. А этот солнечный мальчик зажигает такую юность и силу, что остальное уже неважно… И он так и не решил, кто же они — взрослый и ребёнок или же оба — взрослые дети? Но сейчас неважно уже, да и что может быть важнее, когда так сверкают глаза напротив и так жарко в груди?..