Un peu de folie

В холле первого этажа было темно, пустота звенела, а Эдит волоча ногу, кралась мимо высоких окон и чувствовала себя так, словно вернулась в прошлое и вот-вот наткнётся неодобрительный взор, куда двинулась крошка? Налив в стакан воды, ещё некоторое время простояла, прислушиваясь. В доме по-прежнему было тихо. Словно она одна в целом мире. Иногда, в детстве, лёжа в кровати, она воображала себя последним человеком на Земле. Представляла, что свершился Страшный Суд, и всех забрали на небеса, а про неё забыли. Тогда ей становилось так страшно, что она бежала к папе и забиралась в его кровать, он обнимал её, а она засыпала под тихий шёпот, рассказывающий очередную сказку, — сейчас ей временами думалось, что большую часть историй выдумал сам. В нынешней жизни ей так часто не хватало этого. Так горько думать, что не к кому прибежать, когда ты остаёшься один на один со своими мыслями… По настоянию Макмайкла врач прописал разнообразные травяные настои и капли. По утрам и вечерам давилась какими-то мерзкими, дурно пахнущими травяными отварами, пила через силу какие-то капли, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать скверного запаха и вкуса. Ненавидела звенящие склянки с прозрачного и болотного цветов жидкостью на столике рядом с кроватью. Кроме того, ей не было покоя, осматривали, справляясь о ее здоровье. Наконец, сообщили, яд вывели, нужно правильно питаться, чаще отдыхать, дышать свежим воздухом, и не переутомляться, избегая нагрузок. Она приходила на фирму в шесть часов утра, располагалась в глубоком кресле, и, прикладывая к глазам маленький позолоченный лорнет, принималась за документы. — По отчетам все хорошо, благодарю вас, господа… Надеюсь, к осени увеличим производство. Сотрудники, коллеги отца долго не принимали молодую хозяйку. Однако репутация, упорство и жажда знаний сделали свое дело. Тяжелее было ночью, от самой себя не укроешься. Сердце ее с каждым днем сжималось все больше в судорогах боли и обиды. Казалось, что во сне она ощущает прикосновения супруга и слышит хриплый голос, обращенный к ней. А этот рыцарь не мог своей обходительностью и вниманием не заинтересовать ее. Хотя, поначалу сомневалась в своих действиях, но неопытность и простой девичий интерес брали верх. Эталонный джентльмен из Англии был интересным собеседником. Еще одной причиной того, что она не отказывала ему в прогулках было то, что Эдит знала — никогда не заскучает. Он всегда как-то столь умело и непринужденно поддерживал с ней беседу на самые разные темы, и почти никогда их взгляды и мнения не расходились. Не попрекал ее, не поучал. Он поддерживал ее. И отвечала легкой улыбкой на его ухаживания, вмиг забываясь, и словно, теряя голову перед его магическим взглядом. И все это выглядело так наивно и порочно одновременно… Ложь, страшная ложь! Сдерживаясь изо всех сил, попыталась остаться холодной и безразличной. И, кажется, у нее это уже получалось. Имя Томаса волной проходило, будя сильное, горьковатое, как рябиновый ликер, чувство. После долгих пересудов и сплетен в галантном обществе, наконец, успокоились. В глухом черном платье, с вуалью, что еще тут скажешь? Изредка поднимала взгляд вверх, сосредотачиваясь на хмуром небе, вслушивалась в отдаленное воркование птиц, улавливая, как хрустят сухие ветки у нее под ногами, на которые она порою случайно наступала каблуками. Им открылся небольшой дом на окраине города, у темных оврагов, с толстыми каменными стенами и острым шпилем, идущим в самую высь. Зубчатый карниз, громадное центральное окно, высокая изящная аркада с лепными украшениями в форме трилистника, поддерживающая на своих тонких колоннах весомую площадку. Дом зарос раскинувшимися в таком же небольшом садике яблонями и грушами, из-за кустов алых роз едва открывалась крыша. Владелец говорил, что о них можно порезаться. Ей нравилось здесь куда больше, чем в праздничных холлах, в которых дамы чаевничают и устраивают светские рауты, перетирая друг другу кости. По этими сводами не было её истории: король-отец не баловал свою малышку, и принц, оказавшийся чудовищем, не ждал красавицу на бал. — Господи, дорогая, ты уверена? Может, что-нибудь иное?! Здесь также пакостно как … — взмолился Алан, но на полдороги осекся. Вдруг выражение лица ее поменялось, стало безэмоциональным, тон приобрел холодный, почти что, ледяной оттенок: — Да, я так хочу. С вечера начался сильный дождь. Через несколько часов он превратился в ливень, и начал нещадно барабанить в окно, как припозднившийся путник, просящий предоставить ему на ночь кров. Сэр Томас не желал ни есть, ни пить, ни спать — решительно ничего. Единственное, на что у него были силы — размышление. Мысли, неожиданно острые и неприятные, роились в его голове подобно диким пчелам. Он сжимался в комок, двигался, рвал на себе перевязки, пытался причинить себе боль — что угодно, лишь бы не думать. Но все безрезультатно. Виноват, кругом и во всем: в жутком конце сестры, в страхах супруги, нежного ангела. Люсиль, продолжение, часть себя, мертва, а любимая женщина, его смысл, ушла навсегда из этого места, и никогда не вернется. Она ушла из его жизни. Как исцеляющий луч света, преображала безобразное в прекрасное. Была надежда. А теперь — ничего нет… Нет ничего страшнее потери, когда к тебе приходит осознание непоправимости случившегося. Когда понимаешь: ты бессилен что-либо изменить. Есть нечто, что существует против твоего желания. И твое страдание ему так же безразлично, как башмаку — конвульсии раздавленной им гусеницы. Временами тонул в полузабытьи, сознание охотно играет иллюзиями. Длинный коридор из плотного сгустка, в котором находится мальчик. Издали кажется, что у него совсем нет черт. На том месте, где у дитя очи и нос, лежит глубокая тень. Видны лишь бледные губы, которые что-то шепчут, но что именно — не разобрать. Этот мальчик еще не знает, что ждет его впереди. Он стоит только в начале пути изо лжи и обмана, невинный ребенок, которого всеми силами пытался ударить мир. Веки удалось открыть через неделю, что-то вязкое, дурно пахнущее цементировало их, открыл совершенно больные глаза, полумрак обжигал не хуже огня. Тело пока еще способно хоть как-то реагировать и подчиняться командам. Но постепенно терял власть над ним. Вдруг сильно сдавило грудь, после чего онемели руки. Из них словно вынули кости, мышцы и сухожилия, оставив одну лишь кожу, и эту оболочку наполнили мокрым песком. Они впервые изменили, отказавшись слушаться. Паралич исчез так же внезапно, как и появился. Но в беспомощном состоянии все же пришлось провести несколько неприятных часов. От нечего делать переключился на душеспасительные книги религиозного направления, ясно чувствуя за собою непосильные грехи, и желая их искупить, очистив свою душу чтением подобной литературы. Вот только они не приносили ни малейшего утешения, ни умиротворения. Баронет, как и прежде, погружался в водоворот своих страстей, не в силах усмирить ни плоть, ни терзания свои. Эдит… Эдит… На разные лады повторял имя, печальное, как минорный аккорд. Только встретив ее, осознал всю глубину пропасти, которая его отделяла от нормальных людей. Но вечное стремление, что зовется надеждой, заставляло верить в несбыточное. Ныне заглянул в эту бездну и в ужасе отшатнулся. Тысячи раз спрашивал себя: что ты можешь дать этой девушке? Ей, кого недостойны лучшие из лучших? Заплесневевший сырой подвал? Свою гнусность и отчаяние? Темные залы двоились, превращаясь в сумеречный калейдоскоп. Они рассыпались осколками тьмы и вновь собирались в цельную, но уже иную картину. И все же упорно следовал за прошлым, захлёбываясь, беспомощно бормоча. Воздух коридоров удушлив, наполнен пряным ароматом ее волос. Расстроенное сознание пульсировало только одной мыслью, одной фигурой. Бедняга лицемерил, лгал самому себе. Он часто думал: когда всё пошло не так? Когда он уничтожил всё, что свято? Когда замышлял убийства, о чём сейчас вспоминал со стыдом? Всё это бессмысленно, бессмысленные сожаления, мечты, догадки. Опустился на пол, сотрясаясь, и, наконец, решился. Написал о единственном варианте, который, не задумываясь, бросил к ее маленьким ногам. Грациозная, ослеплявшая своей чистотой, должна быть свободна, даст ей развод на любых условиях. Из глаз капельками крови стекает по щеке и шее, образует узоры, которые складываются в тысячи образов, освещая багровым светом развалины души. И пламя… пламя, сжигающее небо, пожирающее все вокруг, обрывки письма, чернила… Пятна расцвели, выделяясь отчетливо на серой ткани одеяла. Старые следы украшали его в той же степени, и мужчина поморщился: наверное, его рубашка сейчас выглядит немногим лучше. Повалился на землю и сжался, пытаясь укутаться в тонкое одеяло, как в кокон. Его морозило. — Тома-с-с-с… Дверь скрипит, шумит, но поддается чему-то, распахиваясь перед неизвестностью. В спальню залилась вечерняя мгла, объяв его вязким туманом.