Un peu de folie

— Ах, Вы видели это кошмарное сочинение, милая Юнис? Холод и ужас пронзает читателя строк! Сложения унылого и все видит в темначерном виде, воображения имеет довольно, но какое-то патологическое. Боюсь, что известной особе худо от нервов. Замшелая старая дева, живущая в таком же, как она сама старом поместье, и дня не упускающая злословить о несчастных, за жизнью которых старая перечница имела счастье наблюдать, разразилась гневной тирадой. Нет ничего острее языка женщины, особенно если разговор идет о другой женщине, ее ценностях, мечтах, творении. Роман, части которого публиковались в газете.  — Согласна, злая природа ясна, от вдовушек того и жди, — кивнула собеседница, зажегся злобный огонек, — между нами, отчего скончался ее баронет? Нет, только послушайте: «и там во тьме копошились в отбросах отбросы. Облезлые псы и оборванные люди, перебрехивающиеся меж собой и, кажется, говорящие на одном языке. И жирные бурые крысы царствовали здесь безраздельно — в горделивой уверенности, что ни один двуногий не посмеет нарушить покой их владений. Город в миниатюре, со своими правителями и придворными, кривое отражение Эдема, в котором добро и зло познаны, пожалуй, слишком досконально, изучены вдоль и поперек и вывешены, подобно знаменам, на веревках, натянутых между домами. И тот, кто вкусил от древа невинности, бежит отсюда навсегда — если, конечно, его отпустит дьявол, стоящий на страже своего королевства…» — Не могу сказать, что мне лестно, дамы… — голос некстати явившейся Эдит бил, как хлыст, и резал, как стекло. Необходимость для подлинного искусства привирать и домысливать вкупе с твёрдостью и верой в силу собственной истории извиняли слабый опыт. За прошедшие месяцы поселилась в таинственном мире фантазий, где каждая запятая — правда, даже если в реальности это было совсем не так. А главное, никогда не врала в том, что чувствовала. Потому лишь повернула голову подчеркнуто величавым жестом и смерила кумушек. В их лицах мелькнуло разочарование — оттого, что она не попалась так просто. Видно, настроились как следует с ней поиграть. Критика разнесла упорный труд, и девушка не желала сознаваться, как задело ее поражение. «Очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны. В нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, дочь Евы оскорбляет сословие писателей и мысль, священный дар Божий, жертва бессмысленной и своенравной управы, употреблена к достижению цели низкой или преступной». Медленно вздохнув — дыхание обжигало ладонь так же, как провал обжигала душу, — села на скамью. Шелка её платья зашелестели в тишине. Когда надоест судачить? Да, практически уехала из города, поселяясь на отшибе. Алан возмущался, бегал, и собирались в кучки, степенно переговаривались отцы семейств, и пережевывали острую новость старики, шамкая беззубыми челюстями. Безрассудные мальчишки пробирались в запущенный сад, чтобы разглядеть «черную леди», о которой гудит весь город, чтобы рассмотреть в подробностях, что происходит за окнами второго этажа, а потом, обмирая от страха и важности, плести приятелям небылицы о том, в чем и сами они пока что мало разбираются. Но это не важно. Главное — видели. Даже если и не видели — кто проверит? Ей становилось противно от этой тоскливой невыразительной по ее мнению компании. С приходом лета гуляла, запомнила каждый листочек на свисающих ветках деревьев, каждую его прожилку, каждый изгиб коры на стволах этих деревьев. Ей казалось, она медленно сходит с ума. Она останавливалась под статуями, минутами рассматривала обнаженных влюбленных, потом горбилась, и шла дальше. Лишь во мгле, в подлунном царстве теней она оживала и выпускала на волю ту странную, незнакомую, сильную и ранимую Эдит, какой она и являлась на самом деле. Но наступало утро, буря тщательно скрывалась за маской задумчивости и печали, она вновь затягивала корсет, принималась за работу. И вдруг, прижав ладони к лицу, содрогнулась. Память коварно и в точности изобразила фигуру, на которой идеально сидел сюртук с расходящимися в стороны длинными фалдами, могла оценить высокий рост, несколько раз останавливалась на темных непослушных волосах, и замерших, как у средневековой статуи, чертах. У него были глаза цвета молодой сочной травы, и необыкновенный по глубине и проникновенности взгляд. Этот страдающий, лихорадочный взгляд жег через океан. — Уходи! — бросает подушку с кровати. Ненависти не испытывала, хотя признаться себе в этом было просто немыслимо. Разочарование — определенно. Его смерть заслонила, в некоторой степени, отвратительные преступления. Все, что казалось когда-то таким важным — алчность, извращенность в плотских утехах с родной сестрой, помилуй Боже, холодное равнодушие, с которым распоряжался чужими жизнями… Все это поблекло, словно карандашный рисунок, выцветший от времени. У нее были причины бояться его — были причины ему не доверять. Рассудок может быть для того, чтобы помучить, хранил и танец, и прогулки. Ах, уж воистину — о мертвом либо хорошо, либо ничего… Как уложить в разбитом сердце, где, казалось, внутри было еще одно, и еще одно, и еще, и каждое из них трепыхалось вслед другому, и осколки множились, и словно вороны раздирали на куски! И честно, сожалела о том, что не попрощалась, оставила в земле, куда никто не ступил бы даже под дулом пистолета, вела себя жестоко и глупо и опомнилась, только когда было уже поздно. Губитель, палач — и она, вместе со всем светом, осуждала его, не разу не найдя в себе сил спросить, выслушать, дать ему возможность хоть как-то объяснить свои действия. Ее так долго убеждали в том, что Томас — опасный дьявол, изверг, в котором не осталось ничего человеческого. И она почти поверила в это. Или хотела поверить? Мистер Шарп не делал ровным счетом ничего, дабы поправиться. Черной тенью скользил по переплетениям старого, некогда величественного особняка, артериям этого огромного мерзкого организма. Ежился от пронизывающего холода и с трудом дошел, или вернее, доковылял, шатаясь, как пьяный, до софы. Почему поначалу находился не там, вспомнить не мог. Реальность казалась ему бесконечной чередой бессмысленных событий, и выловить логику мужчине не удавалось. Большое, сильное тело… бесполезное, абсолютно. Абсолютно бесполезный груз для души, удерживающий её в проклятом месте. Тело чудовища, которое предает его, — и как оно слабо на самом деле. Тело плачет, корчится от боли, изнывает от желаний, молит хозяина очистить гной и несёт на себе печать уродства. Вечное клеймо: я не такой, как иные. Отец, мать прибили бы своего наследника, зная, что сотворил. Мучительным писком закладывает уши, изувеченное, искореженное создание — его ребенок. Его и Люсиль: вены их поражены безумием, которое делили между собой с самого детства. Куда направлялись? В могилу. Кровь ли течет в их жилах? Нет, яд. Что у них в головах? Черви. Жабы говорили их устами, копошились точно жуки, ползали, пресмыкаясь, подкрадывались, просачивались. Конечно, рядом, липкий ветер, ледяные пальцы, проникает ему под одежду. — Ты убивал, ты убивал их. Мы убивали. И не притворяйся, что этого не было, братец… — издевательски шипела в его воспаленном мучительными картинами сознании. В ответ на жалкие попытки оправдаться представлялись еще более тяжкие обвинения. Кого пощадил? Кого? Все его грехи мучили, напоминая о себе. В мозгу сверлили, и готов был биться головой об пол, лишь бы заставить их замолчать. Темно. Чересчур, сверхъестественно темно. Это не безлунная июльская ночь, когда небо скованно низко нависшими тучами и воздух плавится от жары, обещающей долгожданный ливень. Не мрак спальни, дарующий покой и уют, и чувство защищённости и, порой, нежные прикосновения надёжного, верного друга. Эта темень холоднее льда. Она сковывает тисками страха, одиночества, отчаяния, пробирается в самое твоё естество тонкими иглами и пронзает, разрезает, разрывает твои мечты, надежды, чувства. Эта тьма заполнена пустотой. И уже перестаёшь понимать, пусто вокруг или внутри тебя… Бежать… Бежать! Куда угодно, как угодно долго! Лишь бы не останавливаться, лишь бы не сдаваться в безграничный плен этой пустоты, длящийся вечность… Бежать, уже не надеясь увидеть свет, но, если повезет, хотя бы наткнуться на стену. Томас давно уже не следит за временем и не знает, какой сегодня день. И день ли. Святые небеса, он даже не знает, какое сейчас время года, потому что для него ничего не меняется: Эдит не дает ответа. Слаб, чертовски слаб, что она далеко. Что никогда не сможет слышать ее, никогда не будет наблюдать, как румянец приливает к щекам, как она прикрывает веки, и на белую кожу падают тени от густых длинных ресниц, как улыбается. Когда-то взял своими руками самый нежный и беззащитный цветок, самый красивый бутон, который лишь при помощи и защите должен был в один прекрасный день расцвести пышным сильным прекрасным цветком. И как-то испугался дышать на нежные лепестки, дивная фиалка обещала раскрыться навстречу солнцу, навстречу своему «принцу», и обратить свои любовь и ласку в его сторону. Отдать всю себя. Но, увы, тот все разрушил. Повязки содраны, источают влагу. Истерзан, лишь тогда заметил это, когда наклонился, чтобы хлебнуть воды, черпнул, и на потревоженную гладь скатились розовые капли. В его мире всегда было место красному всех тонов и оттенков. Выпустив из пальцев дрянное перо, господин почтмейстер с наслаждением, до хруста потянулся, заложив руки за голову и вытянув под столом затекшие ноги. Вздохнув, зевнув и пригладив начинающие редеть волосы, тяжело поднялся из-за стола. Поздний вечер, даже самые захудалые конторы уже распустили своих клерков по домам, только он один всё ещё работает. Один во всей Англии, во всём графстве, во всём мире! Только и делает, что работает, работает и работает! А что ему остается? Разве кто думает о заслугах какого-то секретаря? Скажете тоже! Другое дело аристократия, цвет нации… Хорошо быть богатым, — размышлял он, собирая со стола бумаги, испещренные аккуратными ровными строчками. Не нужно горбить спину сутками за письменным столом, не нужно писать каждый день десяткам поставщиков и кредиторов. Запер дверь и перехватил поудобнее пачку бумаг. Работы ещё на всю ночь, и всё это — за смешное жалованье, которого едва хватает на конуру на другом конце города. Нервно поморщился: который день лил дождь, и промозглая сырость пробирала до костей. Залетел Финли, верный камердинер из Аллэрдейл холла. Несмотря на кажущуюся глупость, старик, похоже, был единственным нормальным в их сумасшедшем доме. Что еще стряслось? Молодой баронет благородного происхождения, являющийся хозяином родового поместья, слишком плох недели. — Странные же у Вас представления о времени! — с этими словами достал из кармана часы и, взглянув на них, приподнял левую бровь. — Ну, что опять на Багровом Пике? — Там… Ад… — единым залпом, нервно трясясь, гость осушил стакан бренди.