Un peu de folie

В августе день кончается рано, и экипаж подъехал к унылого вида зданию, стоявшему в сельской местности. Оно было окружено высоким каменных забором с железными кольями по верху. Окна всех трех этажей зарешечены. Тьма тем временем совсем сгустилась, зарядил мелкий дождь, усыпляюще моросящий по крыше кареты. Внезапно раздалось истошное ржание, и карета, качнувшись вперед, резко остановилась, Грэг Блумфилд чуть не полетел носом и сумел удержаться на месте, лишь инстинктивно вцепившись в ручку дверцы. Небольшого роста, подтянутый человек лет пятидесяти с приятным лицом и элегантной, ухоженной шелковистой бородкой-эспаньолкой. Одет он был неприметно, но дорого, и вся манера его, плавная, весьма сдержанная, расслабляла и убаюкивала. Лисья сахарная улыбка и вечно прищуренные глаза, казалось, имели подвох. Рядом с ним чувствуешь одновременно свою слабость и то, что в броне множество брешей, которые беспрестанно выискивает хитрость этого господина. Талантливый ученый, знаток медицины, биологии и прочих естественных наук, а также истории и литературы, был директором приюта Святой Марии — старинного, уважаемого заведения, в котором обретали покой несчастные, мечащиеся бедолаги. В юности слыл отъявленным хулиганом, увлекался путешествиями, языческими религиями и анатомией. При чем, тела, выбранные им для своих целей, брались у нищих родственников, а после едва ли поддавались опознанию. Подопечные делились на три категории. В Лондоне охотно консультировал нервозных глупышек, светских дам и загулявших отпрысков знатных семей: всегда рассказывал им что-нибудь увлекательное об их тайных желаниях и получить за это немалые деньги. Чаще всего ему привозили с улицы разный «хлам»: медленно поднимаетесь по зловонной лестнице. Перила расшатаны, прогнившие ступени опасно поскрипывают под ногами — один неверный шаг и можно провалиться. Щерит пасть остывший камин, который не разжигали уже несколько дней. По влажным стенам растет плесень, штукатурка на потолке почернела и вздулась. В центре комнаты — стол, по стенам жмутся целых две кровати. Что ж, неплохо, бывает, знаете ли, и хуже. Санитарные инспектора расскажут вам про комнатенки, где на одной кровати спит вповалку вся семья. А где такая теснота, там недалеко и до греха: уж слишком рано детишки узнают, откуда они берутся… В теплый день малыши весь день бегали бы на улице, но сейчас они забились в угол и зыркают. Мать сидит в углу и ласкает младенца, завернутого в подол — на пеленки денег нет. Женщина смеется, раскачиваясь. В надежде заработать отец семейства отправился в ближайший работный дом, авось ему заплатят несколько шиллингов за уборку улиц или хлеба. У ворот столпилось полквартала, такие же бедняги с впалыми небритыми щеками. Но попечители отказали им всем. С горя двинулся в кабак на последний грош, а в квартале нынче такая сильная метель, возвращаясь, упал и замерз насмерть. Куда их теперь? А рядом — соседи. Прыщавая девчонка жмется в грязные тряпки, которые идут на производство бумаги. Тряпки воняют, по ним ползают вши и прыгают блохи. Наверное, именно так в дом проник сыпной тиф, от которого скончался маленький сынишка. Его тело уже второй день лежит, похоронить не на что. Изрыгая проклятия, она дерется с полицией. Такие субъекты долго не задерживались, исчезая в горниле Святой Марии. Доходы от «лечения» светских франтов позволяли заниматься тем, что было ему действительно интересно — исследовать конфликт плоти и рассудка. Чтобы экспериментировать на просторе, играл «коллекцией» умалишенных и уродов, но охладел. Существо с врожденной патологией, трагической историей, отклоняющееся от нормы, — это было то, что нужно, что искал. Блумфилд помнил Ее — жемчужину собрания, бабочку с черепом на крыльях, горькую на вкус, ледяную в своей страсти. Проклят тот мужчина, кто будет с ней! Аристократка, тяжелая, исковерканная, неправильная, родная для какой-то гнили, сырости, мрака. Как-то сам упустил, что шагнул за грань, одержим девушкой. Лихорадочно собирал все слухи и сплетни: родительница оступилась, оставив в фамильном замке двух сирот. Люсиль… Как столь высокий интеллект может сочетаться с беспокойным темпераментом? На все вопросы отвечала равнодушным взглядом и отворачивалась. Каждую новую пытку встречала со стиснутыми зубами. Лишали сна, четверо санитаров будили, сменяя друг друга, в течение трех суток, отводили в небольшую комнату, для агрессивных, одна стена которой была закрыта решеткой, раздели и устроили холодный, игольчатый душ. Струя воды была такой сильной, что сбивала с ног и прижимала к каменной стене. Ни Грэг, ни санитары, ни другие пациенты не слышали ни единого слова. В конце концов, интересный случай просто ушел из его рук — за ней приехал брат, не мальчик, уже, но он был таким худым и хрупким, яркие от природы глаза смотрели так затравленно, что казался совсем ребенком. Угловатым, робким птенцом с копной непослушных черных кудрей вместо перьев. Его информировали о мрачном состоянии некой титулованной особы. За четвертой бутылкой и длинной лекцией жители предместий, включая слугу, осознали, что капризы опасны, а юридический арест — не по-христиански это. Даже помогли силой побороть, захватить, руки врачевателя были развязаны, и он с наслаждением принялся изучать новую игрушку. Теперь напротив сидел высокий худощавый человек лет тридцати с лишним. Лицо его, вытянутое и довольно бледное, казалось каким-то заостренным, а длинные волосы и апатия только усиливали беспокойное ощущение. Естественно, узнал, пусть и через столько лет. — Спокойствие, спокойствие, мой дорогой друг, — елейным тоном, вполне отражающим слова, проговорил директор, толкая за плечо. Имение Аллэрдейл холл — стоглавое чудовище, которое нужно подпитывать счетами, за которым следует ухаживать, чтобы оно если и не приносило доход, то хотя бы не влезало в долги. Обширные земли, из которых нечего получить. Такой огромный, разоренный дом, и ей самой как единственной хозяйке придётся взвалить на себя все обязанности по управлению… Раньше Эдит никогда не задумывалась, как эффективно распоряжаться имуществом. Еда по расписанию, одежда из прачечной, финансы в банках. Но на самом деле это был очень сложный механизм, в котором только начинала разбираться, и первые ее шаги были неуклюжи и ещё не обрели равновесия. А вдруг после Томаса не осталось совсем ничего, была зима, и дикие животные…. Господи, что она делает? Почему ей так пусто, почему чувствует такую безысходность и отрешенность? Почему она идет на это, словно на гильотину? Почему внутри нее бьется уверение самой себя же о том, что она должна, просто должна это сделать? Кто во всем этом виноват? Почему такая боль растекается в ее сердце? Она вся горела. Боль в голове стучала тысячью раскаленных молотов. А может это что-то другое? Страх? Совесть? Через общих знакомых встретила молодого адвоката, порученец клялся защищать ее интересы перед британской короной. Джонатан Хауард, ловкий, вертлявый и притом весьма неглупый, многое читал между строк. — Мы поссорились… а потом бандиты ворвались. Они убили, убили! Помню хруст костей, изуродованные тела и лица. Ах, не заставляйте меня говорить более! — такую легенду сочинила для посторонних. Ну, как скажете, миссис… Застала его юнцом, горящим от жажды свершений, жадно окидывающим всё то, что являло собою новый для него мир. Он был Эдит ровесником, и так же, как она, ценил науки. Семья его была не особенно знатной, и сперва получил какое-то незначительную должность при своем наставнике. Но вскоре фортуна отметила юриста, по чистой случайности, и, как это часто бывало. Перед сильными мира сего держался с напором, сверкая при том бесятами в очах, что многие, глядя на него, с трудом сдерживали улыбку. — Телеграмма от мистера Хауарда, — напомнила горничная о лежащем на столе пакете. «Моя леди! Не знаю, обрадует Вас или доставит печаль сие заявление. Сэр Томас Шарп жив. Не имел чести застать баронета, использую все меры для поиска его. Жду дальнейших указаний. Дж.» Что-то звякнуло об близь стоящий на столике позолоченный поднос, и Эдит показалось, что Вселенная рухнула в один миг и погребла под обломками своей мощи. С громким хрипом опустилась на пол и закрылась. Она дрожала всем телом, утираясь ладонью, волосы ее в беспорядке рассыпались сзади. Прижимаясь лбом к диванной обивке, плакала не от облегчения, не то от предстоящей своей новой казни. И она боялась — смертельно боялась — что все это ей почудилось. Что все это ничего не значит. Страшно было бы понять, что ее безумие зашло уже так далеко, чтобы явить перед нею столь яркие галлюцинации. Еще страшнее было думать, что все же найдет его. Вот подходит, чтобы заточить в гнилую клетку, поить ядовитым чаем из фарфора, будто говорит, что продал свою душу. Но сердце не желало слышать аргументов, оно билось, как пойманная птица, оно стучало о ребра, сбивая дыхание и лишая дара речи. Не обдумывала своих действий, не останавливалась, чтобы передохнуть — она действовала импульсивно и быстро, словно повинуясь какой-то потусторонней воли. Отошла от бездны, в которую глянула, с тем, чтобы прыгнуть в нее, и беснующийся рассвет уже ждал за поворотом.