Un peu de folie

Вопреки данным обещаниям, в летние месяцы Алан пропадал в своем врачебном кабинете и всё чаще требовал, чтобы обед и ужин ему подавали туда. Иногда куда-то уезжал, иногда закрывался с коллегами, и оттуда доносились приглушённые голоса и стрёкот телеграфа. Мухи, порожденные необычайной теплотой и сухим ветром, полчищами вились над головами людей. От их назойливого жужжания звенело в ушах, как будто кто-то медленно-медленно растягивал барабанные перепонки. Насекомые садились на царапинах, устраивали пиршество в открытых ранах, собирая хоботками кровь и гной. Ему было стыдно, что практически оставил подругу, выбирался к ней так редко. Последний год явил слишком многое, и теперь горько-сладкие иллюзии не желали возвращаться обратно на задворки сознания. Доктор хотел всегда наслаждаться красивым лицом, даже когда она сонно морщила носик, и была вся такая кукольная, хрупкая, нежная. Он рисковал потерять ее, но не потерял — так распорядился Бог, и был безмерно благодарен, что все сложилось именно так. Прощаясь всякий раз, уезжая к себе, целовала в лоб. Господи, ненавидел эти невинные, чистые касания! Так целуют дочерей и покойников. Мысли эти доставляли боль — ему жаль себя, жаль ее, жаль всего, что могло быть между ними. Эдит пришла к нему уже в сумерках. Непонимающе вглядывался в фигурку, читалось сильное волнение, экзальтированные, точно пьяные жесты. — Милая! — Он бросился к ней. — Что случилось? О, вся горишь… Девушка осторожно высвободилась из его объятий. Обескураженный поведением, исследовал ее припухшие черты. — Ты… ты плакала? — Грубое, неприятное подозрение, чем могли быть вызваны эти слезы, шевельнулось в нем. — Жив… Томас жив в Англии… Фарфор заиндевел на её лице. В прямом смысле слова чувствовал, что вот-вот начнет осыпаться крохотными льдинками. Взгляд, который случайно поймал, был таким колючим, решительно-твердым, холодно-яростным. Макмайкла передёрнуло, едва представив, что фея вернется туда, к негодяю, который бессовестным образом соблазнил, обманул, а затем попытался убить для получения денег. — Нет, Эдит, дорогая! Жертвовать собой — огромная ошибка, кровавое место выпьет все соки, четвертует, оставит хладный труп. Брак с Ним сугубо есть формальность, никогда тебя не любил. Ну очнись, прошу! Твой сказочный принц уже давно мертв, осталась элегантная оболочка! То, что если и было вместо души, изъели могильные черви. Он урезонивал, исчислял свидетельства и неоспоримые доводы. Почему же так — глупая овца всё время отбивается от родных и вот-вот попадёт в зубы волку, и уже давно можно было бы махнуть на неё рукой и предоставить собственной судьбе, но верный пес почему-то неравнодушен именно к этой беленькой овечке, а потому вынужден за ней присматривать, выгоняя из оврагов и болот? Да провались этот Шарп к своей сестрице! Ах, если бы тогда помедлил, не заглянул наверх… Совесть, которая робко скреблась в наглухо запертую дверь, постарался запрятать как можно дальше и возвёл на её пути много крепостных стен: в сложившихся обстоятельствах любое сомнение и проявление сострадания были равносильны гибели Эдит. Успокаивал себя тем, что оказался не в то время и не в том месте, удачно колдуя над баронетом. Опасный, жестокий, существующий по диким в представлении американца законам, не вызывал ни малейшей симпатии. — Я поклялась… В радости и печали, болезни и здравии, в богатстве и бедности, оберегать наш союз до конца жизни. Господи, как худо… — прошептала она, разворачиваясь на каблуках. — Передай, если что случится, с него три шкуры спущу! — крикнул во след. Море тихо захлестнуло серую гальку, устилавшую побережье, заклокотало и вспенилось между камнями, прежде чем отхлынуть обратно, оставляя их темными и блестящими на свежем воздухе. Облака, покрывавшие небо, так плавно соединялись, что казались одним, отчего небо производило впечатление грязно-белого покрывала без малейших признаков солнца. Сегодня ветер пришел с моря, родившись где-то над далеким английским побережьем. Он колыхал соленые зеленовато-коричневые растения, которые неохотно качали своими ломкими ветвями, устремляясь к невидимому солнцу. Экипаж на входе воззрился на нее с изумлением. Наверное, она и правда выглядела странно: богато одетая, одинокая молодая дама с бледным лицом и лихорадочно блестящими глазами. По крайней мере, такой она увидела себя в большом зеркале, поднимаясь на вторую палубу. С трудом перевела дыхание — нужно было успокоиться. Кровать, напоминающая ладью, стулья красного дерева, натертого воском, комод с медными ручками, кружевные салфетки, аккуратно наброшенные на спинки кресел, настенные часы с маятником, буфет, по сторонам которого стояли такие безобидные вазочки, наконец, этажерка, где теснились раковины из перламутра — вся эта трогательная обстановка, призванная оформить уют для пассажирки, входила в резкий диссонанс с тем, что ее ждало. Нервно села на краешек обтянутого синей полосатой тканью дивана и разгладила юбку. Некоторое время сидела, теребя перчатку. Хотелось снять шляпку. Хотелось сделать что-то, чтобы перестать быть собой — наивным ребенком, польстившимся на цветастую обертку леденца. А теперь сломала об него зуб. Что она здесь делает? Спасает того, кто обречен, монстра?! Да, трезво ценила, вообще-то Алан прав, и «рыцарь», за которого она вышла замуж поступал настолько извращенно, что никакая бедность и нужда не могут служить ему оправданием. Но также отчетливо она понимала и то, что никогда себя не простит, если сейчас презреет свой долг. Даже сейчас, после всего, что она о нем узнала. Фантазия до предела самоубийственная, и наивная девочка внутри в глубоком ужасе. Ресторанчик был почти пуст — обеденный час прошел, а до ужина было еще далеко. Эдит присела за столик, заказала стакан воды и багет. Хозяин, если счел ее странной, не подал вида. Она сидела на солнце, держа свою тетрадь. Пальцы — словно мореный дуб, сухие морщинистые, с плотно засевшими на них кольцами. Бумага — как древесный лист, тонкая, с прожилками, дрожащая, словно живая. А может это пальцы дрожат. Строчки нервные, все никак не могущие уцепиться за ровную линию, срываются, как бабочки с ветки в ветер. Устроилась на приготовленной ей кровати, слишком усталая и потрясенная, чтобы продолжить самобичевание. Откинула голову на подушку и закрыла глаза, её веки словно горели. Вскоре она провалилась в лишенный сновидений сон. Выражение юной хозяйки Аллэрдейла, одно ее присутствие испугало и завсегдатаев дорожной гостиницы, и окрестных фермеров, что любили повеселиться и поплакать, частно приходили поболтать со старыми знакомыми, обменяться новостями и сплетнями у долговязого бармена. Почудилось, испытала она в равной степени и радость влюбленной, и горе мученицы, собравшейся взойти на крест. Едва помня себя, она вышла на улицу и села в ожидавший ее экипаж. Не видя окрестностей, пережила путешествие обратно в логово хищника. Цель ее была уже близко, и девушке казалось, что небо дрожит в ее горле. Старинные двери надрывно скрипнули, и дом вдохнул потоки свежего воздуха. Первой неприятной неожиданностью стала вконец обвалившаяся крыша в холле и прогнивший пол. На вещах лежал толстый слой пыли. Повсюду царили сырость и запустение. Спальня, где она лежала, отравленная, умученная, производила удручающее впечатление. Мебель отсырела и пострадала от грызунов. Шелковая обивка дивана и кресел, бархатное покрывало на ложе загрязнились и пропитались запахом плесени и тлена. И без того всегда мрачная комната сейчас обратилась в пыльный склеп. В мастерской, на чердаке, было холодно и темно. Испуганные вторжением человека, от инструментов с громким писком разбежались в стороны несколько больших крыс. Музыкальная шкатулка, ранее повиновавшаяся точным, грациозным движениям, абсолютно испорчена. Прикосновение к ней теперь могла вызвать лишь дребезжащий, режущий уши звук. Видела истлевшие в камине бумаги, пол, усыпанный зеркалами — они были повсюду. Гнусные твари подбегали к ним, пытаясь лизать — но оставляли попытки, чтобы не пораниться. Их глазки зловеще блеснули зеленым в свете факела, но она не побоялась подойти ближе, согнать их — и увидеть бурое пятно засохшей крови. Оплывшие почти до основания свечи чадили и грозили вот-вот погаснуть. За стеной барабанили с силой. — Томас? — рванулась маленькой пташкой. Коридор оказался довольно длинным; по бокам его было несколько дверей, но все запертые — Эдит не поленилась подёргать за каждую ручку. Конец коридора скрывался в темноте, но это было поправимо, правда, пришлось вернуться в самое начало, чтобы взять со стоявшего у входа стола подсвечник с небольшим огарком. Дойдя до границы света и тьмы, поставила свою ношу на пол и чиркнула спичкой. Сердце ее колотилось с такой же силой, как колотили в дверь. В его чувстве ясны одержимость и эгоизм. И пугала безудержная, темная страсть, поднимавшаяся из глубин больного, искалеченного сознания. Люсиль напала из-за спины. Была чёрного цвета, в одном из своих тяжелых, узких платьев. Разъяренной тигрицей готовилась к прыжку, всё ближе и ближе к девушке. В судорогах та искала нож, отвертку… что-нибудь. Эдит почти не помнила себя от ужаса, когда сестра Томаса оказалась прямо перед ней и хватила за подбородок: — Ещ-щ-е пожа-л-л-ешь…