Un peu de folie

Блумфильд внимательно следил за действиями своего негодного пациента через глазок в двери. Аристократ доставлял ему массу хлопот, и исследования с ним продвигались вовсе не так, как хотелось директору. Вместо увлекательных идей саморазрушения и жаркой страсти ему досталось, увы, полное безразличие. Естественно наблюдал нечто сходное на отпечатанных идиотизмом физиономиях. Больные и уроды здесь, в лечебнице, двигались как улитка, проходя мимо по коридору или оказываясь в своей палате. Но то, что Шарп мыслил, — определенно, сдвинул тонкие черные брови, израненные, с лопнувшими сосудами глаза, окруженные пушистыми ресницами, все выдали. Его хотелось изучить с тем рвением, как студент-медик копается в лягушке. Жалкое распятое земноводное, чьи внутренности скрупулезно исследует бездушный скальпель. Ну что же — это тоже кое-что, по этому поводу у Грэга были свои эксперименты и свои планы. И теперь, глядя за дверь, он не мог сдержать улыбки, в которой недоумение соединилось с фантазией: сколько выдержит? Черные пряди просачиваются сквозь пальцы, белая кожа, заточенная сталь и вишневые, карминовые уста. Люсиль, помнится, являла ослиное упрямство и неправдоподобную способность сопротивляться лечению. Как древняя, эзотерическая богиня, пожирающая все на своем пути, уничтожающая сердца. Ее забрал этот вчерашний мальчик, брат! По указу доктора связывали, опаивали опиумом. Блумфильд даже пробовал на нем новый, мало известный пока метод воздействия — гальванический ток. Наверно, сильную боль причиняют укрепленные на запястьях медные проводки, подсоединенные к электрической машине, собранной по технологии инженеров. — Ах, увы, любезный, наш диалог не очень эффективен. Немое страдание, хотите показать, что безмолвный и бессильный призрак. Как относилась мать? Чем болел отец? Что произошло с сестрой? Определенно, Вы не здоровы, Томас, ну согласитесь… Без помощи незаметно дурная тяга, столь губительная для покоя, возьмет верх над рассудком, отнимет даже крупинку надежды. Госпиталь стал прибежищем, укрыты от мира, ненавистного, жестокого. В других больницах есть боль, смешанная с надеждой. Здесь, в Святой Марии, царит вечность — попавшие сюда люди не могут излечиться. Они никогда не покинут это место. Вы никогда не покинете. Идеальный профиль, тонкие изящные черты лица, говорящие о благородном происхождении, застыли, строгие и холодные, как мраморная статуя. Директор устало пожал плечами, признавая очередное поражение. Признаться, Грэг не очень ценил и уважал студенческую братию. Этот народ, ярый знаток кутежей, буйства, долгих ночей искушений, в своей массе невежественный, мало что смыслит в искусстве врачивания. И непременно все извращают, искажают факты насколько возможно, чтобы сделать его чудовищем. Его эксперименты направлены не во зло, но на благо людям. Конечно, случаются и смертельные исходы, как в любой практике. И вот, сейчас, один из таких крутился у архивной библиотеки. Лукавый чертенок, а, отнюдь, не байронический герой. Собственно, лишь настрой и было видно, остальное лицо скрывала тень от полей шляпы. Что еще надо улыбчивому, смазливому юнцу? Даже тот, кому приходилось терять, не поймет глубины звериного отчаяния, его безнадежности. Баронета фактически волокли по ступеням, по коридорам, пока он не оказался в просторной комнате с сияющими серебром стенами. Аллердейл холл пропитан страданиями и безумием, он затягивает своих владельцев на самое дно, но никогда не убьет до конца. Оставит умирать медленно и мучительно. Огромные фантастические чудовища взывали к нему, кружили вокруг, повторяли его имя и требовали признаний. Сжимался в комочек и пытался стать незаметным, спрятаться, а они злились и кричали, топали, замахивались на него своими ужасными лапами и клешнями. И только тряс головой и шептал умоляюще: «Да, да… Да! » — чем злил их ещё больше. Если был просто убийцей… но ведь искал оправданий, строил воздушные замки. Наконец, самое главное, шестиглавое, с длинным стальным хвостом, коснулось его щёк своими горячими липкими лапами и прошипело в самое ухо: «Проклинаю тебя». Тут пол под ним разверзся, и провалился в холодную, грубую реальность. Чудовища исчезли. Он был так слаб, что у него не хватило ни физических, ни моральных сил ни чтобы сопротивляться, ни чтобы спросить, куда его везут и что его ждет. Оказавшись в экипаже, едва не потерял сознание. Два часа пути привели их к уединенному, суровому зданию. Окна всех трех этажей были зарешечены. Чтобы понять, что это за заведение, Шарпу не надо было читать табличку у массивных железных ворот. Это место, которого с детства — с тех пор, как мать кричала, что их, ублюдков, отличных от нормальных людей, ждет Оно — боялся. Теперь, лишь поморщился: Эдит очень далеко, а больше ничего и не нужно, пожалуй. Все остальное кажется серым, фальшивым, приторным. И не вспомнит, не проронит хоть одну слезу, хоть одну, чище крыла ангела, горьче полыни? Дорога без возврата, твердыня, цитадель, ее орудия были обращены против ничтожного мошенника, изгнанного позорно от светлой любви, не смел ни оглянуться, ни вернуться, мнилось, что несется прочь, в то время как в действительности еще кружил на месте, тщась увидеть отблеск всего того, что ушло безвозвратно. Воспоминания всех мастей владели Томасом; как всегда, жалел о том, что было и прошло, клял то, что так и не случилось, но злее всех обходились воспоминания о былом счастье — том счастье, которое неожиданно открыл и которое утратил. Его сердце разлеталось каждое утро, а за ночь снова срасталось, он был Прометеем сумерек, и роковой орел, нежная, хрупкая девушка, каждый рассвет настигала, не было ему спасения, никакой побег, никакое помешательство не могло избавить от мук, страшнее наказаний адовой бездны. Дерзновенные страсти обратились против, воздвиглись клеткой, что жгла, пожирала, уничтожала, сплелись округ силой небес. Незримо для остальных, он проживал свою вторую жизнь, засасывало, как брус с корабля, получившего пробоину, мир шептался, издевался, а бедняга просачивался через свое отчаяние, как песок просачивается через стеклянные часы, тысяча новых жизней вставала перед ним, и не знал, которую из них выбрать, которая из них принесет покой и долгожданное забвение. Такие размышления были пищей, его сном. Его самой лютой, самой долгой казнью. Пичкали какой-то дрянью, чтобы заставить говорить. Нет, нельзя и слова уронить о Люсиль, утолить жажду этого мясника, естествоиспытателя.… Пусть на самом деле развалина, пародия на человека — жалкий, жалкий глупец, не откроет и рта. Не страшно и противно находиться здесь. Да к черту, какая теперь разница, пусть хоть вся Англия провалится в тартарары. Разве это все имеет какое-то значение, когда дневание теперь пустой тоннель без входа и выхода, без смысла? Господи, почему надо жить, когда воздуха, чтобы вздохнуть, в легких больше нет? Нужно дышать, когда грудь стянута невидимым душащим обручем? И без того худой, он словно таял, мог бы слиться с самой темнотой, если бы позволила припасть к ее лону. Часами сидел на полу совершенно неподвижно, улавливая далёкие отголоски чужих звезд. Лопнула губа, кровь брызнула из неё, несколько тёплых капелек упало ему на ладони. Он закусил, и внутри наполнялось горячим и солёным. Ток что-то изменил. Еще неделю назад совершенно точно представлял чудную фигурку: пряталась, закрываясь от солнца рукой, и откидывала на спину распущенные светлые кудри. Казалось, еще секунда — и он почувствует запах теплого цветущего сада, яблок и меда. А потом он начал терять Ее. Сначала тонкий пальчик, удерживающий бабочку, затем — ворох кружев. Дольше всех звенит смех. Раньше мысль была для него бесплотной. Просто искра в сознании, идея, возникшая из ниоткуда и в никуда ушедшая. Ныне бешеное многоголосие заполняло его. Они были тяжёлыми и как камни били, сталкивались льдинами. Они были холодными и вёрткими, как рыбы, и хлестали его по щекам своими хвостами. Разбухали, лопались, с шипением разбрызгивая искры, осколки их жалили череп. Томас медленно закрыл глаза и зажмурился, словно это помогало облегчить агонию внутри.