Un peu de folie

Спустя неделю декабря на крыльях воронов принеслась зима, привела дочерей — стужу и метель, смертельно-игривых. Стужа пряталась по закоулкам, заползала под тяжёлую одежду и впивалась тонкими прозрачными пальцами под рёбра, и ноги у случайных прохожих не двигаются, а губы не пропускают кислород. Метель кружилась в сумасшедшем танце, бросаясь снежками в окна. То было время голода, страданий и отчаяния. Ради куска хлеба когда-то гордые фермеры готовы были отдать половину своего состояния. Повсюду, среди обгоревших домов, развалившихся лачуг и перегороженных баррикадами улиц невидимой дымкой расплывался страх. Чайник запыхтел, и при поддержке трости она встала. Хорошенькая наивная девушка, какой она была год назад, превратилась в грустную молодую женщину. Красота Эдит была неброской, даже холодноватой. Но ее лицо с легким акцентом фарфора производило впечатление более сильное, чем яркие лица признанных светских прелестниц, сознающих свою привлекательность и пользующихся этим. Наверное, все дело было в необыкновенной одухотворенности всех черт, которые могли рассказать внимательному взгляду целую историю. Заснула лишь под утро, ровно как и всегда. За неплотно прикрытыми занавесками виднелось жемчужно-серое небо с розовой полоской внизу. Занимался поздний зимний рассвет. Она лежала на своей кровати, другой край пустовал, едва слышно тикали часы, и трещал огонь в камине. Рука отчего-то болела. Приподнявшись, нахмурившись, смотрела на свои пальцы. Так и есть — она сломала два ногтя, догадывалась, что это — не последняя жертва их затянувшегося конфликта с Люсиль. Вечером пыталась немного убраться, и холод ударил с великой силой. Противник, что не устает, не нуждается в отдыхе или еде: она появилась рядом, почти из ниоткуда, будто черные тени в мерцании газового фонаря внезапно слились в единый силуэт. Ни шороха одежд, ни звука шагов, только пульсирующая раздраженная сила, которая, кажется, искажала сам воздух вокруг него, как бывает порой у жаркого костра… Юная миссис Шарп почти ненавидела разваливающийся на глазах дом, что стоит на алой, высушенной глиной земле. После звуков и гомона больших городов, здешняя тишина оглушала, она казалась абсолютной. Но только в первые минуты. Откуда-то сверху снова раздаются скрипы. Заставляющие вздрагивать визги половицы. Со временем все эти звуки перестают пугать, и ты начинаешь чувствовать себя по-настоящему напуганным, когда их не слышишь. Особняк дышит, его легкие хрипят, умирают, и ты слышишь это. На самом деле, помимо нее, Аллэрдейл холл очень даже обитаем, из черной дыры, заменяющей ему сердце, вырывались стоны, разрывающие пелену самой глухой ночи, медленный траур, и охлаждающим дымком рассеивались в пространстве. Дар или одно проклятие — видеть, ощущать их? Как-то раз Эдит берет ребенка на руки, осторожно ласкает пальцами тьму, делая вид, что все нормально, будто прижимает к себе, плотнее заворачивая в тонкие пеленки. Хныканье навзрыд способно свести с ума кого-угодно, но осознание того, что испытал малыш, трогает сильнее. Несчастный должен был умереть, ведь каждый вдох причинял только больше боли — ему самому, его матери, его отцу. Когда хотела просто закрыться, обрушился поток неслыханных до того ругательств. Оскорбленная сиим вторжением, Люсиль не являлась три дня, горя от ненависти и безысходной тоски. Стала лишней, а убийца, разлучница — невинная девочка с лицом озерной феи. Но как бы то ни случалось, все они ждали баронета. «Я предал молодого господина, предал!» — не так много и удалось получить от Финли, ни имен, ни адреса старик не знал. Приметив состояние хозяйки, юрист прервал допрос и подал ей стакан воды. Поразмыслив немного, осмелился даже положить ладонь на плечо не-вдовы. Требовательный и настойчивый, Джонатан рыскал в заведениях соответствующего рода, уходил и отрицательно качал головой. В его придирчивости к работе был охотничий азарт, была цель. Она сердилась на Томаса, очень сердилась. Мошенник и вор! Брезгливое чувство замаранности в скрытую, тёмную сторону жизни не давало ей покоя. С его появлением всё пошло наперекосяк, как-то неправильно. Внутренняя чистота была смята. Тот миропорядок, который раз и навсегда установлен в понимании честной девушки, нарушен. Он пробуждал в ней чувства, в которых она никогда никому не призналась бы. Мысль о том, что отдалась во власть этому порождению ада, с какой-то отчаянной безрассудностью распаляла её. Жаркий шёпот не то родной сестры, не то любовницы, их сплетенные тела, от которых исходило пламя — и оно сжигало всё внутри, кололо, вспарывало нежную кожу, оставляя раны. Текла кровь, сладкая, горячая, обильная… Это мерзкая сцена лишала её жалости к нему, ну почти. Холодела от фантазий, что страдал, испуская дух под каблуками сильнейших физически, что толпа деревенских дурачков разрывала его на куски, как стая голодных бешеных псов. Но страшно даже не это. А то, что ступил в пустоту. В темноту, в неизвестность, в никуда. В мир, где его не готовы принять. Где-то в самых отдаленных закоулках изувеченного сознания теплилась еще вера, вера в несбыточное. Как дети верят в фантастические сказки, как принцесса верит соблазнителю. Возможно, это была и не вера вовсе, а просто та степень глупости, которая присуща неопытной леди. Слезы проходили, и к Эдит возвращалась решимость. Пусть это будет полная катастрофа, она добьется своего — сумеет найти злодея и проходимца, своего супруга. Иначе никогда не уснет спокойно. Наполнила ванну и погрузилась в тёплую воду… Резко сдавали, таща камнем вниз. Перед глазами маячат яркие огни, слышатся какие-то крики и тупая иголка пульсирует где-то возле висков… Пространство начало размываться, как на мольберте, когда художник по случайности выливает на акриловые краски слишком много воды. Контуры мира уплотнились, затем утончились, став похожими на бессмысленные уродливые выпирающие линии. Кричала, но звуки стали жирными слизнями и не желали выползать из рта, бессмысленно шевелила челюстью, открывая и закрывая её, но артикуляционный аппарат сломался и мог издавать лишь скрежет, неслышный визг, скрип несмазанных дверных петель. Цепляясь за бортик, увидела Ее, смертоносную, готовую разорвать на части любого, кто посмеет хоть как-то посягнуть на то, что принадлежит ей. Через гниль и тлен сверкали призрачные, безумные от ярости глаза. Кошка, родившаяся женщиной. Женщина, родившаяся кошкой. — Выбрал…не тебя… Уходи… Американка не собиралась просто так сдаваться. Нет. Та, что заставила страдать, должна исчезнуть! Сжала кулачки — пусть отчаянно завидует и ревнует. Да. Пусть никогда не выиграть в этой борьбе, но и врагу тоже. Дверная ручка шевельнулась, вдруг поняла, что в густых холодных сумерках обнаружилась последняя надежда на спасение. Дышать становилось всё труднее: когда пыталась вдохнуть, легкие наполнялись жидкостью, застревающей в теле. Наконец, глухой удар и полетела высоко-высоко… С трудом разлепила веки, чувствуя, что ее потряхивает от озноба. Сильно мутило и едва не вывернуло наизнанку. — Господи! — вернувшийся Джонатан аккуратно поднимал ее. Понадобилось несколько долгих минут, чтобы вспомнить все, что произошло. Она поскользнулась, едва не утонула и расколола ванную. Со стороны — очень похоже, если не учитывать мстительную золовку. А еще — в своем расследовании что-то нащупали. Чуткий сон заставил высокий мраморный лоб нахмуриться, а губы скривиться в рыдании. Волосы разметались, руками она обнимала себя, словно защищаясь и пытаясь согреться. Господи, и почему вокруг столько недосказанного, столько запретного, столько пугающего? Не успело завершиться одно горе, кажется, вот-вот уже стоит на пороге новое. Теперь, они ехали к человеку, имеющему, вероятно, некоторые сведения о Шарпах. Всю дорогу Эдит проспала. Она не наблюдала ни хрустально-чистый снег, отдающей железом, ни за плывущими по иную сторону деревьями, напитанными влагой облаками, серыми унылыми станциями.