Un peu de folie

— Правда, очень жаль… Но душевное здоровье сэра Томаса весьма печально! — такими речами приветствовал гостей директор Блумфильд. Он хлопнул девушку по руке. Этот жест в сей далеко неприятный момент казался Эдит слишком простым — едва ли не вульгарным. Молчала, сжав губы и просто сидела, вытирая слезы с красного, опухшего лица. Уйти, уехать без единого слова — это было совершенно нормально, естественно и…жестоко. Безжалостно. Молодой баронет, существо ущербное, закомплексованное и совершенно не уверенное в своём воздействии на любимую, был рождён для страданий и сам мучил её. Ошибался, он был дик нравом, он убивал, правда хотелось верить, что смерти вызваны давлением мрачного, капризного и алчного гения Люсиль, чем результатом холодного умысла с его стороны, иногда он был близок к безумию — но он ничем не заслужил несчастий и одиночества, которые и привели к его нынешнему положению. Как объяснил доктор, натура извращенная, сгубленная своими же фантазиями. Притягивало трудно объяснимое в таком невероятном создании явное мужское обаяние — ясные глаза, глубокий бархатный тембр голоса, его мягкие интонации, движения, чуткие руки. Писатель, находилась в окружении ярких, талантливых людей. Но даже на этом фоне британец виделся ей неординарным, сложным, завораживающим человеком. Мужчины в реальной жизни были лишены того флёра таинственности, который окружал его. Правда, чувство, которое в ответ питал, язык не повернется любовью именовать, но и в сладострастии особо не замечен… Воистину, маленькая дурочка совсем не знала Шарпа, изобразила красивую легенду, что вздыхал о месте в девичьем сердце. Каждый раз, когда проносились гневные мысли, дело заканчивалось расстройством. Она понимала, что сердится на него так, словно свободен — словно может в любой миг войти в комнату и повиниться перед нею. Ныне тело и разум вступили в противоборство. Его тело упорно цеплялось за жизнь, вопреки желаниями разума — и победило. А разум… разум проиграл. Да, лучше бы ей было совсем не приходить. — Я могу увидеть… его? — почти нервно сглотнула. Вскочила достаточно поспешно, не вынесет больше и минуты на проклятом мягком, несколько фривольном, диване. Боялась сорваться и выдать их исключительные обстоятельства, всю гамму противоречий, которые испытывала. Ковыряла сумочку — небольшой бархатный, под стать остальному ее туалету, футляр для бумаг. Уверили: нет, не стоит, найдет кости и мясо, бьющимся в сознательной агонии, зверем, вероятно, перепугается. При всей открытости, неуместной веселости, сведения о лечении из Блумфильда пришлось вытягивать слово за слово, будто клещами. Она редко встречала такое обращение: яркое, до невозможности сладкое, отец был строг, суров и справедлив, Алан — благороден. Говорят, в южных штатах есть цветок, способный управлять людьми, высасывать из них жизненные соки. Она невольно морщилась, когда в глаза ей бросались размещенные в общей палате разного рода уроды. Даже не хотела рассматривать, что именно с ними не так — сама атмосфера этого места была отвратительна! Грязь всюду: девочки четырнадцати пятнадцати лет бродят босиком и нечесаные в каких-то белых салопах, надетых чуть ли не на голое тело, мужчины и женщины, одетые кто во что горазд, но все без исключения грязно и убого; все это слоняется, бормочет, дерется и сквернословит. Ноги шаркали, цеплялись, поняла, что изнемогает. Делала попытку вздохнуть, но поперхнулась, грудь свело, во рту пересохло, показалось, что по венам начал растекаться огонь. Напряжена и натянута, как струна. Губы ее едва заметно начали шевелиться, словно произносила что-то про себя… Потом был долгий, тревожный, темный сон, обрывки бреда и яви, мелькали лица Джонатана, персонала, чьи-то хрипы, нет, даже клокотание, ногтями скребущее, режущее нервы, что мутит рассудок и мысли сворачивает в тугой узел, бьющийся внутри черепной коробки, застилая свет пеленой. Где-то там, в холодном океане чужой боли она тонет, пока не рисует себе новую картину морозным дыханием. Очнулась от того, что испытывала чувство тошноты. Она застонала и с трудом возвращалась к реальности. Черт пойми этих нежных аристократов, для Эдит отвели лучшие покои — Малый директорский кабинет, сам его хозяин уехал по срочным делам. Осмелев, прислушивалась — чуть-чуть, и инфернальные звуки утихнут. Рядом, некто едва стенал. Погруженная во мрак, лечебница стала напоминать гробницу. Она прошла чуть дальше и пожалела, что не взяла с собой свечку, так как лампы, освещающие лестницу, не горели, как накануне вечером. Что там может скрываться? Что прячет там Грэг? Любовницу? Эксперимент? Фамильное привидение? Шагнула вплотную и ахнула, оседая. — Томас… Сквозь тонкую пергаментную кожу просвечивают тонкие ниточки вен. У глаз все почернело и опухло. И забыла, насколько же он длинный и хрупкий! Баронет чувствовал своё отяжелевшее, пораженное каким-то странным иссушающим недугом тело с раздражением, словно старик. Тело подводило его, болело и напоминало о том, что он ещё жив. Некогда здоровый и сильный, мог позволить себе копаться в любимых шахтах. В юности, помнится, думал, что умрет от лихорадки… Но эта болезнь была тяжелее всех предыдущих — хотя бы потому, что раньше предмет, ради которого жил, радовал его, Люсиль, а потом и светлый ангел, его девочка, теперь же он ничего не желал, ни о чем не думал и стремился только к тому, чтобы покинуть этот мир. Хотелось кричать. Стенать. Хотелось забыться. Раз и навсегда. Он слышал скрежет собственных зубов. От напряжения скулы свело. Теперь ему остается лишь всякий раз, просыпаясь утром, смиренно принимать рассвет, и не думать о жене, понимая, что все кончено, что прошлое не вернется. С этой мыслью словно провалился в безвременье, где не было ни чувств, ни боли, ни тоски, ни страха, ничего. Сколько прошло времени для — не мог сказать, потому что понятия не имел. Ток? И что? Он так давно привык, что иногда казалось, будто хорошо, нормально просто не способен жить. Будто страдание — это сигнал, посылаемый ему телом: я всё ещё здесь, я дышу, я, я удерживаю незримыми путами на этой земле. С ним было что-то не так, образ разлетался на мельчайшие осколки, хотя всегда занят мыслями о светловолосой певчей птичке. Теперь птичка улетела. Улетела к другому, с таким же золотистым оперением. Сестра, напротив, виделась очень яркой. Шипела, кидалась на беднягу, трусящего признаться. Он глядел, как ее черные волосы плавно спадают по спине, словно не зная, что это такое — быть собранными в узел. На лебединой шее набухали вены, тонкие пальцы сжимались. Ее фигура в эти ночи приобретала оттенок жемчуга, становясь изысканно бледной. Он не давался на игры своего мучителя, хуже, если закричишь. Пламя обугливало внутри чудовищные метаморфозы, извиваясь, корчась, как от страшных мук, плавно перетекло из пространства в пространство, почти бесшумно, почти грациозно… страшно… Выбившись из сил, жался лбом о холодную стену. Он и его тело чужды друг другу, к несчастью, оболочка продолжает функционировать в заданном порядке: перекачивает кровь, затягивает раны, в то время, как сам мечется и страдает от грехопадения, но ничего не может изменить, и этот рок делал существование ещё более невыносимым… Сначала был только слепящий белый свет. Не обжигал, нет, но смотреть всё равно неприятно. Потом свет превратился в мягкое сияние, и нашел её — свою любовь, свою жизнь, свою радость — и самое большое в мире горе, самый жгучий позор, горчайшее из преступлений. Своё поражение и безнадежность. Когда под веками перестали мелькать разноцветные искры, он пригляделся. Это не было сном. Должно быть, Эдит шарахнулась в сторону, потому что свет отдалился, но почти сразу же приблизился, опустился. И не помнил, что было дальше: говорила, восклицала, а он лишь вслушивался в чарующий звук её голоса и готов был отдать душу, только бы это не кончалось. Он забыл о боли, забыл о себе, впитывал её облик каждой клеточкой своего тела. Запоминая, запечатлевая. — Томас…