Un peu de folie

Эдит открыла глаза — и тут же снова зажмурилась: свет показался ей слишком ярким. Голова раскалывалась, в горле першило от едкого запаха нюхательных солей, и еще не совсем прояснившимся сознанием владело стойкое ощущение, что с ней случилось что-то ужасно неприятное. Взволнованный голос над ее ухом бормотал: — Леди, это все моя вина — я не должен был оставлять вас… Несчастная! Оступиться с такой круговерти, печально. Неудивительно, что Вы потеряли сознание, еще одна трагедия в доме… Убийство, точнее изощренная, мучительная попытка. Ну конечно, вот что с ней случилось. Нервно дышит паркет под ритмичным ударом трости, с ржавым скрежетом приотворяется дверь, злые всем этим крысы, спасаются бегством по этажам камина, затхлый воздух готов разорваться от звериного рева оскверненных инструментов, и открывшаяся было дверь резко захлопывается. И все-таки, ты заходишь, бедный дурачок, приподнимаешь тусклый фонарь и смотришь, смотришь. В сумеречном свете вычурна массивная резная мебель и бархатные шторы с тяжелыми кистями зловещи. Плутаешь кругами Ада, что навеки звучит песнями темноты, горит и колет холодными узорами. Ледяной металл ручки, поворот ключа и шаг за порог, в темноту и неизвестность, в дом, где демон терзает ногтями твою уже мертвую плоть. Вот как душа покрылась инеем и заплесневела изнутри, как захотелось криков, слёз, рыданий — за неимением других желаний. Надеялась обмануть чудовище, пожирающее все на своем пути, выгнать пауков и гадких насекомых, за плату фермерские дочки готовы выручить неумелую аристократку. Забавная шатенка смеялась «Ну отчего так грустны, миссис», первую половину утра выбирала юной хозяйке платье — какое бы ей лучше всего надеть сегодня. Синее или нежно кремовое, голубое с глубоким вырезом и воланами или розовое с жемчужной отделкой? И милая горничная найдена у лестницы, у рта застыла кровь, фиолетовая от синяков и подтёков. Верить в несчастный случай тяжело, практически невозможно, проклятая, слишком живая для мертвой, и слишком мертвая для живой, она улыбается. Воздух не колышет черные пряди, сестра Томаса прикрывает глаза и играет не по нотам, а, наверное, по своей какой-то памяти. Ее черты как-то одухотворены, и мелодии разносятся по залам особняка, проникая сквозь стены в каждую комнату, даже самую удаленную. Минорные аккорды необъяснимым образом придают осмысленность окружающей ночи — каждая тень, каждая оголенная древесная ветка и каждое низкое облако на безлунном небе обрели свой голос, шепчут и стонут о чем-то, что ведомо только незримому музыканту. А Эдит ненавидит себя: юрист снова спас, в полиции чиркнули по бумаге — деньги способны если не все, то на очень многое. Полулежала в кресле, и дышалось свободнее. Никто не подавал чай с отравой, не совал еду. Чем больше она уговаривала себя отвлечься, тем неизбежнее мысли ее возвращались к новому положению. Верно говорят, коготок увяз, птичке конец. Стоило ей вспомнить что-то одно, лента памяти начинала бесконечно разматываться, воскрешая в ее сознании эпизоды прошлого, заставляя задаваться вопросами о настоящем. На фигуру и волосы опускались в бесшумном падении снежинки ,и казалось, еще секунда — и в темной ночи прозвучит едва слышный вздох. Терпкое, пряное имя, словно сладкий ликер с горчинкой… — Директор не примет Вас сегодня… В больнице на нее заметно кривились. Рассказали о Блумфильде и исследованиях, которые тот вел. Объяснили, что подозревал в ее супруге органическую патологию. «Вы же понимаете, сударыня, что обычно такие люди неполноценны, мозговая лихорадка, фантазии, идеи, если изволите, противные и вредные. Где еще встретите такую отрешенность? Это передается по наследству. Я поражен, что он не был отправлен в лечебницу еще в детстве, это было бы вполне естественно…» Доктор упомянул, как увез пациента в приют, обессиленного, едва ли не при смерти. Как они давили его тело, и как безразличием сопротивлялся попыткам проникнуть к нему в душу. Акцентировал — без лишних подробностей, о которых, впрочем, смутно и неприятно догадывалась, — что все меры, которые врачи предпринимали для того, чтобы разговорить пациента, ни к чему не привели. — Благодарю, но я видела мужа. Да, семья его была… эксцентричной… — она с трудом подбирала слова. — Уверяю, сэр Томас продолжит находиться под присмотром. Но все же — не в этих стенах. Когда сможем уехать? — Помилуй Бог, это невозможно! Нет, опасен для себя и для других! — задетый, Грэг вскинулся. Так исполнено ярости дитя, у которого отнимают игрушку, скульптор или художник, певец искусств, чье творение жаждет мещанин. На лице девушки появилось выражение, ему не знакомое: она сдвинула брови и слегка прикусила нижнюю губку, отчего облик ее сразу показался сердитым и невероятно юным. Будь здесь Алан, Юнис, они безошибочно узнали бы это выражение. Эдит заупрямилась, она не получила того, на что рассчитывала, и твердо приняла решение добиться своего. Вновь увидеть Томаса, вновь говорить с ним, прикасаться к нему — в реальности, а не в тех снах… Всё это всколыхнуло старые эмоции, старые страхи и обиды. Боль от того, что она стала героиней драмы, сменилась стыдом за то, что она вела себя так глупо, верила сказкам и послужила причиной такой кутерьмы. Мечтала забыть о своей наивности и о своем стыде, выкинуть из головы воспоминания о кошмарном и раздавленном человеке, который когда-то так волновал и восхищал ее, мечтала, но не позволила себе уйти. И надо же было судьбе столкнуть их снова только для того, чтобы показать ей баронета в еще худшем положении, в еще более глубокой пропасти… Она презирала его, за слабость, вечное потакание мрачной, капризной, ревнивой Люсиль. Но дрогнула в лечебнице, на самом дне самой черной пропасти — уже нельзя было опуститься ниже, стать слабее… Одетый в какую-то серую холстину и скованный по рукам и ногам: сначала в глаза бросились босые ступни и щиколотки, схваченные цепью, потом запястья, безвольно опущенные между колен. Должна ли сесть рядом? Должна ли прикоснуться к нему? Его черные волосы неаккуратно торчат во все стороны, хотя по виду и не скажешь, они удивительно мягкие. Что из этого выйдет? Да, помогла ему, но против воли, она боялась, в ее сердце не было ни флера, ни любви… А у него вид был такой, словно ему больше ничего не нужно, только умереть. Освободиться, не мыслить, не чувствовать… Ох, да, обещалась быть хорошей женой. Подошла к нему и положила ладонь на его горячий лоб, даря благословенную прохладу. Смотрела, холодно, формально и строго, чтобы он не забыл о том, что пока ещё носит имя человека, будто напоминала: никто, кроме него самого, не может уничтожить. Говорили, склонившись к подлокотнику кресла. В их напряженной работе помогали подсвечник с огарком, чернильница и чашка с кофе. Несколько листов упали на пол, корзина для бумаг была полна смятых в плотные шарики испорченных черновиков. Джонатан не раз высказывался, что заключение в дом умалишенных очевидно было ужасной ошибкой, если не открытым произволом. — Есть один способ для компромисса, но аморальный и точно расстроит. Слушала друга с заметным волнением, хватала ртом воздух — смесь возмущения и некоторой брезгливости. Ах, опять, все ли британцы такие? Это морок, волшебное видение, не иначе. Наверное, он просто ударился головой. В роскошном, желтом платье, от которого исходило нестерпимое сияние, стояла юная, прекрасная, ослеплявшая своей чистотой. Можно ли осуждать за то, что полюбил еще сильнее? Томас порывисто вздохнул, и отвернулся к стене. Койка под ним мерзко заскрипела. Но он этого не услышал. Он начал чувствовать, как щеки становятся влажными от слез. Нутро противно шипело, будь реалистом, такое не забывают, не прощают, надежды вернуть уже не было. Осколки, наполовину скрывавшие её, не являлись помехой — сердцем узнал бы в тысяче обличий, в рубище, в королевской мантии… Не понимал, что произошло за те несколько минут, в течение которых наблюдал за супругой. Иссушенный, долго болел и только-только очнулся от тяжелого недуга. Пускай, хворь неотличима от яви, бесконечная греза, но вуаль спадала, научался видеть, слышать, думать, испытывать заново, делал первые шаги в новом мире, как ребенок полз к свету, вбирал его, пил душой, прозревал. Научался видеть свет в той его благости, что всегда была сокрыта, простирал руки, с криком рождался заново. Бедняге виделись замки в выси, оттуда полная света, махала рукой его Дама, звезда, Эдит. Увы, не был хитрым дельцом, скорее никудышным злодеем, чтобы существенно припугнуть доктора реальным фактом. Правда, он пытался, не может ни сесть, ни лечь, ни повернуться. Ноют опухшие коленные суставы, болит хребет, каждая мышца, синяя кожа.