Un peu de folie

— Полагаю, что выбора мне не оставляете…— директор жег пристальным взглядом весь кабинет, словно не веря наглости собравшихся. В досаде швырнул перо, которое до того крутил в пальцах. Он терпеть не мог препятствий и считал большинство представителей человеческого рода не только глупыми, но и вредными. Однако везде свои законы, тут уж ничего не поделаешь, его перехитрили. Мнил себя всезнающим, что исследования — дверь, закрытая на замок с секретом. Но разве он обязан подчиняться запретам, если сама Природа в момент творения этих созданий находилась в приступе черного юмора? И, кроме того, не для того ли существуют закрытые сундуки, чтобы открывать их, не для того ли существуют замки, чтобы кто-то вскрыл их тонкой отмычкой, а секреты — чтобы чей-то изощренный ум разгадал их? Любил секреты, тайну и обман, отождествлял себя с пауком, хищником, находя более всего сходства, но даже со своими талантами, а, может, благодаря им, увяз в зыбучих песках. При каждом движении немая, беспощадная пучина все глубже и глубже всасывает. И кто бросил вызов? Лицо ее, слегка бледное от усталости и волнения, скрывала ажурная вуаль. Юная и очень храбрая леди, мало кто в ее положении так держится за семейные ценности. За глухим каменным забором, в серых робах, и картина рисуется мрачноватая. Больные и здоровые, мужчины и женщины, старики и дети — все прощались друг с другом. Но она была нежна, привлекала к себе, вызывала интерес, и должно быть, была прекрасной во всех отношениях. Странно, но как маленькая с ангельской внешностью смогла превратиться в неприступную, несколько холодную на людях женщину? Конечно, делал вид, что находит поведение вполне нормальным. Наверняка что-то недоговаривает, но не пробиться сквозь стену ее сдержанной вежливости и молчаливости Шарпа. Пока. Дорого заплатил бы за возможность задержать ее и хорошенько расспросить о том, какие эмоции питала к благоверному и что заставляло переходить в разговоре о нем от ледяного гнева к подавляемой боязни. Однако, при далеко не идеальных узах Гименея, боролась и защищала, выдвигая условия. По одному виду, открытому презрению, не привыкла к черным делам, ей не нравились. Мужчины! Это было так похоже на них — наворотили у нее за спиной каких-то таинственных дел, все между собой решили и «скрестили мечи». Именно поэтому Блумфильд находился в самом мерзком расположении, какое только можно себе представить. — Давайте не будем играть в кошки-мышки. Будущее для Вас решит одна подпись: документы сэра Томаса и заключение о его полном рассудке. Грустная история Мередит Блейк одинакова неприятна всем, девушка не выдержала лечения, весьма специфического… Представляете, что раздует «Таймс», особенно после событий в Эндовере, Хэмпшир! Да, юрист разлученной супружеской четы определенно знал свое ремесло, молодой человек, одетый со вкусом, но довольно просто и лишенный того великосветского лоска, который обычно приписывают аристократам. Он выглядел встревоженным и усталым, но, тем не менее, дьявольски интриговал. Пройдоха! — Звучит как сказка, — доктор рассмеялся. Увы, часто жизнь гораздо фантастичнее самых невероятных выдумок. Но их догадки, всех троих, были верны. Сам ненавистный баронет уже поплатился за свой длинный язык. Такой вот индивидуальный подход в карцере, без теплой одежды, еды, воды, соломы. Какое бы положение он ни принял, будет предельно неудобно.Комната настолько узкая, что нет возможности вытянуть ноги. Попробуешь сесть — колени уткнутся в подбородок, а икры и спину пронзит такая боль, что ты горько пожалеешь, что вообще шевелился. Но, что еще важно, пациент стал другим, и, как бы ни были велики его страдания, как бы ни кичился он своим равнодушием, не стремился поторопить свой конец, не звал смерть, не хотел прервать своё — определенным некоторым смыслом — существование. Потому что сильнее любого страха и боли была его любовь. Теперь жаждал доказать этому миру, что на этом свете не сыщется таких мук, чтобы заставить его сдаться. Презрение и смех, побои и унижение — всё это пережил. Но поднимается снова и снова. Рука, согнутая, побелела, а на скулах заиграли желваки. Обычно мягкое и не злое лицо его сосредоточено, но под этой маской горел огонь. Ныне сломать было труднее, а договориться не получилось бы. Не отвечая, Грэг торопливо обмакнул перо в чернила и поставил свою роспись там, где показали, встал из-за стола и направился к своему сейфу. Открыв тяжелую металлическую дверь, вытащил оттуда пачку бумаг. Он сложил вместе все найденные бумаги, получилась толстенная папка, сунул ее вымогателям. Проигрыш не есть поражение! — знал четко, ухмылялся, наблюдая за странной парой: устроившись на сиденье напротив мужа, Эдит стараясь избегать его. Томас едва помнил этот день, ничего не мог разглядеть из-за слепящего света, глаза слезились и опухли, слух резало от разнообразия настоящих звуков, идущих извне, а не изнутри его головы. Свободен. Господи. Свободен! Свободен… Он хотел закрылся ладонями и согнуться, издать странный сухой, лающий кашель. Но нет, пугать фею, дорогую, хоть этим не стоило! Пускай сам так и не повзрослел, мальчишка в теле мужчины. Прозрачный хрустальный воздух звенит от искрящегося холода, каждый несмелый вдох обжигает легкие. Закоченевшие пальцы мелко дрожат от всеобъемлющей стужи, хотя практически не ощущается лютого мороза. Не в силах побороть искушение, расстегнул пальто. Фарфор и золото — все образа, как сияющий шар. В лечебнице за долгие месяцы никогда не наступал рассвет, но только теперь почувствовал, насколько ему дико — потому что ласкали солнечные лучи. Однако, себя переоценил, ноги стали ватными и пошатнулся, чуть не упал, мистеру Хауарду пришлось поддержать его и помочь сесть. Голос доносился до него словно из невероятной дали. Он не отвечал ему, но адвокат, похоже, и не ждал ответов — он только кивал, словно бы хозяин Аллэрдейла был сама любезность и самый оживленный собеседник в мире. Говорил и говорил: о переезде из Штатов, новых порядках в имении, все твердил, что ему нужен покой. И постоянно настаивал на том, чтобы отдыхать, отдыхать… Бог знает, что думал сиятельный юноша о нем, истощенном, сумрачном, с уродливой отметиной и дрожью. В конце концов Шарпу стало неловко перед этим неправдоподобно терпимым и приветливым человеком, ответил ему с виноватой улыбкой. — Благодарю Вас. Прибытие в поместье, осмотр дома… все прошло, как в тумане. Его шатало от слабости. Запястья были такими худыми, что стали видны голубоватые пульсирующие сосуды. Рана треснула и сочилась, кожа была в безобразных розовых пятнах от сошедших болячек. Но, ах, главное, было совершенно не это! Она здесь, рядом, может быть, в полумраке балкона, ее свет отступает перед их общей темнотой, но не становится бледнее. Пышные золотые волосы падают на хрупкие белые плечи, очи с выражением смотрят во тьму, губы полураскрыты. Вбирал в себя чудный образ, взмах ресниц, длинные пряди, нервный румянец щек. Ярко осознавал, как прекрасно просто жить — ощущать вкус воды, дышать полной грудью. Это был необыкновенный момент. Тогда казалось, что сумеет справиться с собой и с кошмаром, в который бросила фортуна. Несмотря ни на что, жив и не один. И это было счастьем, это, а не проклятые деньги. Ведь приучил себя к мысли, что никогда больше ее не увидит — никогда не сможет вот так просто стоять лицом к лицу и вести беседу. На самом деле, из-за его коварной лжи, мало представляли реальных друг друга. И в то же время между ними произошло столько всего… Иные люди за всю жизнь не испытают того, что вынесли за прошлый год. Он был близок с ней, как ни с кем в мире — и одновременно безмерно, недостижимо далек от нее. За то время, что вернулись, произнесла не больше двух слов, но и слепой и глухой заметили бы ее напряжение. Честно, искал грозу, гнев, что рухнет на нечестивца, небо пронзит сотней огненных копий. Но, нет, ровно и четко и совершенно буднично, как в аптеке, принесла тёплой воды, принялась заматывать его локоть бинтом. Эта ядовитая ласка еще более стыдила. Переехала на этаж выше, в покои их с Люсиль матери. Хотя, зная, кто он, что он и что он сделал, поразительно, что само солнце от него не отворачивается. Заготовил великое множество пышных фраз, тяжесть нелюбви есть достойное наказание и сердцу суждено кровоточить и нарывать еще долго, на срок, который она укажет. По правде, оставался тем же глупцом, готовым убивать и умереть. Нашел в столовой, рукав платья сползал вниз, обнажая девичью хрупкость. И от ее позы, фигурки, белых кистей веяло глубокой печалью. — Эдит, я должен… — Нет! Мне ничего не требуется. — резко поднялась. — Овсянка остывает.