Un peu de folie

—  Объясни мне твое поведение, Алан! — обрушилась мать на него, как только увидела: — Я сижу в полной уверенности, что мой сын уделит внимание будущему, ценностям семьи, поддержит род при благоприятном случае, а вместо этого слышу как он, надежда и опора, гнобит себя на трижды проклятой работе!  — Постарайтесь успокоиться, дорогая матушка, в столь важной теме быстрота совершенно ни к чему, — сухо предложил ей Макмайкл — Если бы знали, сколько хвори можно излечить в наш век прогресса, скольким отчаявшимся дать надежду, не попрекали. Условия сильно изменились, нужно действовать по-другому. Врал, крупно и отвратительно. Дни незаметно сменяли друг друга, но летом все так же нещадно палило солнце, зимой все так же медленно тянулось тягучее, будто патока, время. В Буффало, как и прежде, царили покой и согласие, казалось, о юной не-вдове забыли и не вспоминали больше, как о чем-то совершенно несущественном. Мужчины во фраках, а так же в сюртуках с длинными разлетающимися полами, расшитые жилетки костюмов которых непременно украшали золотые цепочки карманных часов, рубашки с накрахмаленными воротничками. Их спутницы дамы, в сшитых по последней моде дорогих платьях, с величественно поднятыми к небу носами, в чьих аккуратных прическах обязательно было вплетено по жемчужной нитке или блестели какие-нибудь каменья. Но это первое впечатление обманчиво. С ее отъезда не проходило и дня, чтобы мысли бедного врача не обращались к соседке. Легка, трогательна и очень красива. В мирное течение жизни небольшого семейства вмешалось нечто, нарушившее привычный, устоявшийся за много лет порядок. Она обладала удивительной способностью выражать через строгую черно-белую гамму множество оттенков самых разных чувств, фразы ее словно излучали такой же тихий теплый свет, какой царил в ее душе. Лишь на белых листах проявлялись непонятные силуэты, как в том дурацком романе о призраках, черные гротескные тени, пугающие своим явлением даже свою создательницу. Когда Эдит была маленькой девочкой, она мечтала о брате. О брате, который защищал бы ее, шутливо поддразнивал, с которым бы они играли, а вечерами ели бы сладости, и рассказывали друг другу сказки. У нее не могло быть брата. Но у нее есть Алан. Рано или поздно должно было произойти, ощутил, что его тянет к ней уже не так, как в детстве, как к малютке, с которой можно играть в прятки или салки. Всего за несколько месяцев расцвела и похорошела. Стала вести себя иначе и на уроках, и на фирме — как взрослая девушка, а не как ребенок, менее непосредственно и более сдержанно. Изменилась ее одежда, ее прически, ее манеры — ее бессознательное «Я» сводило с ума. Тогда была весна, и у него стали путаться мысли в ее присутствии, замолкал надолго и смотрел на нее. И когда не слышал ее ответов — в те дни нередко сетовала на его растерянность. Подобно всем людям, сделалась глухой и равнодушной ко всему, что не было предметом ее увлечения. С той же силой, с какой Макмайкл стремился к ней, сама стремилась к другому, — к тому, кто был фантастическим, загадочным, словно теряя голову перед его магическим взглядом. Чертов Шарп сделал все, чтобы потрясти воображение, явившись в готическом образе, неотразимом для американки. После недолгих колебаний предпочла отдать заботу и нежность тому, кого выбрало сердце. Забирая ее, поднимая на ноги, исцеляя, надеялся, что вырвавшись из-под жуткого влияния инфернального демона, вновь станет сама собой, как прежде, уже без всех этих выматывающих тревог. Ах, ошибся, так полюбила своего баронета, что даже узнав правду, вернулась к чудовищу, лишь бы спасти его. Хотя, последнее, доктор полагал невозможным, не после всех грехов. В выходные направлял телеграммы, не замечая, что он спрашивает одно и тоже, снова и снова. Но получать ответы еще не означает действительно получить ответ. Вряд ли альфонс, убивец тих и спокоен! Холодок цепко, но осторожно пронзает своими тонкими лапками, а иногда воинственно вскидывает жало. Полыхание ярости сменилось в бушующих волнах полным самоотречением, отказом от радости, от Нее. И появлялись срочные и необходимые пациенты, знакомые, частые отлучки из дома, расширение квалификации. Юнис наблюдала, как размеренно перелистывая хрустящие страницы, читает. Сама она, сидя в кресле, была занята очередным шитьем. Потом поднялась, оставив свою работу на невысоком столике, рядом с креслом, подошла и резко дернула фолиант:  — Это все леди Шарп! Скромница-разумница, а околдовала тебя… Ведьма! Часто просыпалась в холодном поту, одержимая очередным ночным кошмаром, объявшим ее рассудок. Что именно видела Эдит во снах — никто не знал и не мог предполагать. С чужими поделиться она не могла, а родных не было. И не оставляет мысль, самая великая шутница — это жизнь, хоть и смех её порой бывает слишком жесток. Ибо чем, как не этими раскатами хохота объяснить происходящее: утончённый, галантный кавалер, неординарный, широких взглядов, оказался не слишком похож на человека. Вела себя с ним как добрая христианка, давала пить горький отвар, от которого любого бы воротило, смазывала струпья серой жижей. Знала, что унижает, стыдит его, но касание, сугубо в медицинских целях, единственное, на что мог рассчитывать, и смирял свой норов, вмиг становясь ласковым котёнком. Худшее, с чем имели дело — глазницы кровоточили. Не в силах выразить, как глубоко он чувствует раскаяние и горячо желает что, окрепнув и выздоровев, хоть чем-то отплатить благородной спасительнице, привести что-нибудь в доказательство намерений, тяжко вздохнул. Нет, Томас не плакал, но багровые дорожки появились на его лице. А она говорила о кофемолке. — Эдит, что мне сделать? Эти слова заставили вскинуть изумленный взгляд. Его привязанность к ней, зависимость, стремление удержать во что бы то ни стало рядом с собой, провоцировали. Скрытое, тёмное, женское желание мучить влюблённого мужчину, присуще многим. Оно рождается от сознания того, что более сильный от природы, с радостью исполнит любую прихоть своей избранницы, подчинится её желанию. Нет, конечно, не была самолюбивой безжалостной кокеткой. Просто еще очень молода. В груди поднималось волнение, если по неосторожности подпустит его, то сызнова опустится в жерло вулкана своей горечи и тоски. Снова в пустоту. У нее не было выбора, и не было выхода. Куда бы не ступила сейчас, она все равно ступит в бездну. — Да ничего… Твоя жена, но никогда не стану ни другом, ни усладой плоти! Торопилась прочь, в свой уголок, свою комнату: мало ли, что он еще решит выкинуть. Во вновь наступившей тишине половица громко хрустела под ее ногами. Где-то в доме часы пробили двенадцать. А потом ночной воздух разрезал еще один звук: долгий, протяжный и яростный стон, в котором слышались человеческое рыдание, крик раненного зверя, скрежет металла по стеклу, вой ветра, рев бушующего пожара, безжалостный, ослепительный свет солнца в зените и гулкое молчание ночи. В детстве у них практически не было игрушек, картонных, деревянных зверят мастерил сам. Но, в Рождество, до шестнадцатилетия, Люсиль находила фарфоровое чудо, внимательно рассматривая все мельчайшие детали шёлкового корсажа и кружев, на него нашитых — приезжала тетка. Он, вроде, назвал одну из кукол, светленькую, «миленькой». Уходя наверх, отпускали после молитвы, сестра думала «исправить» новое приобретение. То есть перекрашивала или отрезала волосы, выкалывала хрусталики, рисовала причудливый грим и вообще всячески старалась переделать румяное глупое, как выражалась, личико в нечто более мрачное и суровое, а значит, более привлекательное и необычное. Если ничего не получалось, сердилась, разрезала и прятала в большую шляпную коробку на дне старого платяного шкафа. Да, ныне завидовал ломанным, четвертованным, выпотрошенным. Физическая боль всегда конечна. Страдания тела, становясь непереносимыми, прерываются беспамятством. Или смертью. Это — высшее милосердие. Потому что оно несет избавление от мук. Но еще никто не смог придумать средства, которое было бы способно победить боль души. Самые жуткие раны, от которых мутится разум больных, — ничто в сравнении с пыткой, устроенной внутренней инквизицией. Томас выучил слишком хорошо. Научился сравнивать… История обернулась тогда скандалом, утром проснулся от вопля тетушки. Словно еще секунда и крик её оборвётся на самой высокой ноте и рухнет бесполезной массой на пол. Стряхнув с себя остатки сна, ловко соскочил с кровати и, громко шлёпая босыми ногами, подбежал к орущей женщине. И тут же застыл в немом оцепенении: сначала та нашла кладбище поломанных кукол в старой шляпной коробке, но не придала ему особого значения, полагая, как любые нормальные дети, могли нечаянно сломать, а спрятали потому, что не хотели никого огорчать. Но они уже тогда не были нормальными… Однако все этим не закончилось, и вскрыли иной короб. Далее, смутно помнил появление полуодетого отца с наганом, его удар в Люсиль, и как встал между ними… Плечо зажило, более или менее.