Un peu de folie

Камин догорал. Мужчина неотрывно смотрел на темнеющие угли, по которым ещё пробегали умирающие язычки пламени. Несмотря на то, что в комнате жарко, его колотил озноб. И даже не было сил встать, чтобы нервно бродить по комнате, как часто делал в последние недели. Тщетны были попытки заняться чем-либо, руки его тряслись и нервно выписывали на чистых, лишь исчерченных черными ровными полосами, листах кривые. Он не помнил, что собирал и разбирал шестеренки дважды или трижды. Одиночество новой волной захлестнуло, захлестнуло с головой, жестоко и беспощадно. Он безучастно смотрел в огонь, но внутри у него всё сжималось, взрывалось и обрушивалось в какую-то тёмную, никому неизвестную бездну. Едва ли мог признаться, время было ему совершенно безразлично, так же как и все земное, оно протекало мимо, словно бурный поток, прибивающий к берегу лишь жалкие обломки чужого счастья, да иногда выбрасывало на острые прибрежные камни несчастных, не справившихся с очередной волной. Он не плыл по течению, но и не боролся — он стоял на берегу этой бесконечной реки жизни и смерти, безмолвный и бесчувственный, как одна из исполинских скал. Посреди выжженной адским или божественным, в сущности, это все едино, пламенем пустоши он был одинок, а выше было только небо, черное беззвездное небо и вечное полнолуние. Нельзя… Невозможно, немыслимо, просто смешно… потому что тончайшая невидимая, неощутимая нить еще связывает его с людьми, хочет он признаться в этом себе или нет. О, Эдит… Пусть тысячи раз внушал себе, в бессильном отчаянии раздирая перевязки до сукровицы, что весь мир был разрушен и восстановить его из кусочков не представлялось возможным, пусть из черной дыры, заменяющей ему сердце, вырывались стоны, разрывающие пелену самой глухой ночи, он продолжал на что-то надеяться. Где-то в самых отдаленных закоулках изувеченного сознания теплилась еще вера, вера в несбыточное. Как дети верят в фантастические сказки. Томас прикрыл глаза, устраиваясь в кресле. Губы мучительно дрогнули, когда он представил свою фею, легкую, воздушную, светловолосую — птичку на ветке под солнечными лучами. Как легко она вписывалась в эту обстановку… И что сделалось при его активном участии: отвращение читалось в каждой клеточке, в каждом движении, в каждой интонации. Да, её место было там, в залитом светом мире, рядом с её храбрым доктором. Не дура же и не святая, чтобы тратить свою жизнь на такого, как он, и на его ветхий дом. Если бы оставил в покое! Позволил бы ей дышать свободнее. Но нет… жутко эгоистичен, что не мог представить без нее, одинокого, печального ангела без нимба и крыльев, настолько зависим от нее, что не существует там, где нет любимой. Он уже ничего не слышал. Камин потух, и остались только тускло догорающие свечи на столике у двери. Тихое, неуловимое безумие, что выматывает более всего. Только привычная прохлада не охлаждала, а душила, полумрак был угрюмым и холодным, а могильная тишина полна дьявольского смеха. И потому, когда в заколотили со всей силы — звонкий и быстрый перестук ударил ему по ушам, и в каком-то ступоре отметил глубокие, низкие звуки. Помнится, будто холодные пальцы трогают его лицо, и невольно отпрянул, пытаясь избежать этих рук, но они последовали за ним, словно прилипнув к его коже. Он почти ощущал их, эти невидимые пальцы, искажающие его черты так, как если бы с ним хотел познакомиться слепец. Отклоняется назад, хотя это глупо, ведь это лишь бесплотный дух его сестры, — и несильно толкает его в грудь. Толчок едва, но ощутим. Его собственный удар кулаком о стену материален. Люсиль бьет сильнее, а потом вцепляется в его плечи и тянет за собой, проходя через. Моргнул — и понял, что мгла переменилась. Вопль, исторгнутый ею, был яр и ужасен: — Предатель! Но нет, здесь никого нет… Бедняга задыхался, чувствуя, что паника нарастает, захлестывает изнутри. В холодной черной глади отражался он сам. С багровыми пятнами и длинным шрамом. Полуодет — белая сорочка с расстёгнутым воротом, тёмные с высокой талией брюки, одной рукой пробует зажать вену. Глупо! Глупо! Глупо! Особенно для него глупо было это делать, но видимо он плохо соображал в тот момент. Кровь дала выход эмоциям, взорвавшим его изнутри. Уже не мечтал о чем-то хорошем, вообще о жизни, но было приятно вспоминать пышущую жаром лазурь, от которой слезятся глаза; или угрюмую серость грозовых туч, нависших так низко, что кажется: потянись — и достанешь; или пушистые, мягкие облака, белее снега, белее самой белизны; или, наконец, разверзнутый хаос над головой, какой бывает в безлунную ночь, когда кажется, что ещё немного — и он затянет тебя самого… Сам же баронет не мог заснуть. Здоровый сон давно покинул его, измученное сознание не давало телу надолго отключиться от реальности. Стоило ему смежить веки, тут же начинало казаться, что снова все повторится: раздробленный череп матери, больной писк ребенка, его ребенка, и выбор, самый страшный Выбор. Он не давал себе отчета, приходила ли Она взаправду или нет, что наговорил своей милой жене в бреду и страхе, но в памяти чётко отложилась установка: спать нельзя. Даже сейчас, когда все разрешилось, он всё равно не может спать дольше нескольких минут. Не угасая, сознание будит его или страшными судорогами в ногах, или лживой фантасмагорией. Все его страхи, начиная с глупой детской боязни собак и заканчивая трескучим пламенем, протягивающим к нему свои пылающие щупальца, наливались красками, оживали, окружали его. Перед взором возникали знакомые и незнакомые, кривлялись, растекались, меняли форму. Он словно видел перед собой дверную ручку, но, сколько ни тянул руки, находил только гладкий камень стены. В этом состоянии полного помутнения свет за окном показался ему галлюцинацией. Кто может быть уверен в четкой грани между игрой рассудка и константой материального мира, фантазией и некой иллюзорной истиной? А если Эдит вышла и двигается на запад от Аллэрдейла? Там почвы нет, всегда бездонная топь и из нее нет никакого спасения. Поверить в происходящее было совершенно невозможно, но отчего же тогда непрерывная саднящая боль так безжалостно разрывает грудь, отчего сгорает не привыкшая к подобным морозам тонкая пленка кожи, отчего он так упорно идет сквозь разбушевавшуюся стихию на чей-то едва слышный зов? На впалую щеку опустилась снежинка, потом вторая, третья, и льдистые звездочки прятались в черных прядях спутанных волос, белой кисеей обволакивали изможденное костлявое тело; хрупкая прозрачная пленка медленно и осторожно затягивала все округ, летевший ветер воронкой закрутился в белую непроницаемую вьюгу, сбивающую с ног и безжалостно срывающую ставший бесполезным сюртук. Вихрь терзал его тысячами мелких иголок, в этом белоснежном хаосе не было ни света, ни тени, спасительная тропа, если бы таковая и имелась, давно была бы уже погребена под толстым зимним покровом. Но, даже теперь, среди зловещих завываний пурги, Томас различал любимый голос, и с упорством одержимого безумца шел за ним, как следуют за обманчивыми болотными огоньками неопытные путники, то падая без сил, то вновь поднимаясь, назло неукротимой воле судьбы. Во дворе мела метель, уничтожая молчанием. Люди сетовали и пожимали плечами на то, какой в этом году необычной была зима: снежной и ветреной, холодной и жестокой, темной и таинственной. Она сидела у столика в своем будуаре. Прикоснулась теплой ладонью к окну и поставила на подоконник свечку. Зачем? Наверное, чтобы случайный человек, если таковой найдется, знал: здесь еще не погасла душа. Впрочем, леди была не уверена, и каждый вечер, оставляя на подоконнике свечу, она спрашивала себя, осталось ли что-то внутри? Почему-то днем не мучили вопросы философского характера, но стоило ночи взять верх, а теплу исчезнуть за гранью холода, они появились сами по себе, как тени, когда, перед сном, оставляешь на столике у изголовья кровати слабый свет керосиновой лампы. Возможно, грубо вела себя с Шарпом, полагала, что от нее требовалось хорошо выполнять свою работу. Сбросить груз этих отношений, чтобы не сойти с ума, требовали здоровые жизненные силы, жившие в ней. Они требовали чего-то нового, и Эдит женским инстинктом самосохранения осознавала это. Мало говорила с ним. И так мало знала о нем, настощем! Не хотела жалеть его. О, как зла — как взбешена, какие злые, злые на самом деле эти слезы, что в таком изобилии льются из очей! Она зла, потому что любое объяснение, такое удобное и правильное, будет лживым. И плачет не по зверю, чудовищу. Она плачет по тому, другому… Обходительному, учтивому, кто приподнял одну бровь. И тот час же кинуло в жар, а затем в холод. Что-то было в этом прекраное, знакомое, что заставляло ее трепетать… По тому, кто не стоит ее слез — по тому, кто стоит всех слез мира — по тому, кого твердо хотела забыть, и помнила на самом деле каждую минуту, и теперь уже не забудет. Она хлестнула себя. Поздно. Незачем сожалеть о прошлом. Но отчего же тогда эта чертова комната давит на нее? Верно, что медленно лишится рассудка, если не спрячется от себя самой, не уйдет в толпу. Эдит бросалась из стороны в сторону. В иных местах она даже ломала ветки и таким образом расчищала себе дорогу. Но все усилия напрасны. Попала в какую-то заколдованную чащу, из которой не было выхода. Прошло немало времени. В лесу стояла тишина. Порой, будто смутно ощущая что-то, подолгу пристально вглядывалась, и тогда возникала совершенно непереносимая, изощренная пытка: в тени за спиной ясно угадывалась женская фигура, с расплывающимися, колеблющимися чертами. Но теперь у нее и губы, и глаза. Губы могли говорить, а глаза — смотрели. Что было потом? Дерзкая надежда, бледность маленькой руки в отблеске фонаря, темный бархат платья… А затем только мрак. Только сумасшествие ненависти, коварства… и ревности. Молодое тело избежало шока, который возникает при внезапном погружении в ледяную воду. Юная миссис Шарп схватила полной грудью холодный воздух и уцепилась за кромку. Отдышавшись, с великим трудом вылезла из пропозла на коленях несколько метров, и с тудом встала. Губительный холод все глубже проникал, она уже не чувствовала ног, пальцев, низа живота. Оступилась и рухнула, соскользнула в воду. В отчаянной попытке она снова попыталась уцепиться за спасительный лед, но безуспешно! Ее скрюченные убийственным холодом пальцы лишь царапались, девушка стала беспомощно бултыхаться в воде. Холод окончательно сокрушал ее, стучали зубы, силы таяли, мышечная дрожь прекратилась, сердечные ритмы постепенно замедлялись, дыхание стало поверхностным, она застывала. На краю сознания ощущаешь, как кто-то аккуратно, но настойчиво вытягивает тебя из этой опьяняющей, сводящей с ума эйфории. А после ласково гладит и шепчет нечто успокаивающее, ожидая, пока придёшь в себя… Но так не хочется просыпаться. А вдруг снова окажешься в ледяной пустыни? Говорят, любопытство сильнее страха. Оно заставляет перешагнуть через себя и всё-таки встретиться лицом к лицу с… надеждой? Мечтой? Да, пожалуй, именно так. С мечтой. Дикой и безумной. Знать бы, куда она завела в этот раз. Странно, но и у врат ада Томас не оставляет ее. Его не омрачает ни грусть, ни боль, но едва сдерживаемый крик не то отчаянья, не то сумасшедшей радости. Всё превратилось в один сплошной беспорядочный поток, готовый снести любую преграду, принцип или слабые доводы разума. Хотя, где тот разум? Шел к ней, искал, будто древний паломник вершину иерусалимской горы. Пламя, которое не обжигает, а приятно согревает, заставляет оттаять даже Снежную Королеву… И тело перестаёт сопротивляться, предательски отказывается подчиняться, поддавшись этому теплу.