Un peu de folie

В ледяных волнах растворялись крупные капли дождя, смешанные с бесформенными хлопьями снега, а по изрезанному льдом пути шел высокий человек в черном. Он шел медленно, осторожно, словно повинуясь музыке неведомого старинного полонеза, и бережно нес на руках свое сокровище, заботливо укрытое от безжалостной стихии плотным плащом. Скоро были перед жарким камином с трескучими поленьями, сквозь кружевные занавески скользнул в комнату робкий свет звезды, и она уснула на его руках, тихо улыбаясь песням всех народов мира. Лжет каждая мать, которая, качая ребенка в колыбели, говорит о прекрасном вымышленном мире добра и справедливости, так лгут даже самые искренние слова любви. Да, Шарп лгал… Он всегда обманывал, он был хорошим лицедеем, временами наивным настолько, что полагал, будто может обвести вокруг пальца и Бога, и Дьявола, и саму смерть. Теперь же, понял одну несложную истину: провести можно всех, можно одурачить весь мир, но никогда не удастся обмануть самого себя. Рано или поздно неотвратимая жестокая истина разрушит усердно возводимые тобой стеклянные замки, и тогда бесполезные осколки в кровь изрежут тело и душу. Несмотря на холодный пронизывающий ветер, он впервые в жизни почувствовал, как испепеляющий жар охватывает его всего, от самого потаенного уголка измученного сердца до кончиков пальцев. Израненная, синяя, девушка пошевелилась, застонала, но не очнулась. Пока не придет в себя от забытья, она совершенно как кукла — невинная, красивая до боли, юная… Господи, за что ему эти муки? За что это желание прикоснуться и одновременно нежелание того, чтобы она отшатнулась от него? Почему ему так нужна она, нужны ее слова, ее поддержка, сильное и громкое «Томас», от которого хочется зажать уши и одновременно умолять произносить имя еще и еще? Он сам не понимал, что делает, но околдованный невероятной, невозможной притягательностью, аккуратно дотронулся, исправил разорванное, в пятнах крови, платье и бережно опустил его, прикрывая ноги. Потемневшие от влаги тонкие пряди золотых волос, бледность испуганного ребенка, очи грустной северной феи — вот облик его единственной Мадонны. Он был ее Пигмалионом, ее рабом и ревностным служителем, он стал для нее всем, кроме одного… Эдит вздрогнула, бормоча что-то про преследование. Нежно гладил ее по плечу — давно просунул руку между девушкой и спинкой кровати и теперь обнимал ее, уверяя себя, что это исключительно ради того, чтобы она не упала, чтобы ничто не потревожило ее сон. Ей требовались уход и набраться сил. Направился на кухню и, налив оставшегося с ужина кипятка в небольшой чайник и закинув туда заварку, принялся размышлять о том, какие перспективы открываются. Несомненно, при самом благоприятном раскладе она поправится, но ей никогда не избыть этой тяжести, и его долг вымолить прощение. Отрезал несколько кусков хлеба, положил их на тарелку и задумчиво вернул нож на место. Поставив на поднос чайник, чашки, захватив сахарницу, хлеб и вазочку с вишневым вареньем, что так нравилось его жене, летел в гостиную. — Я не голодна… — тихо произнесла, и губы ее в этот же момент задрожали. Она глубоко вздохнула и развернулась. Такой подход, очевидно, застал его врасплох. Опустила глаза, глядя на синий шелк платья. Проводила пальцами по мягкой ткани вновь и вновь, разглаживая несуществующие складки. Мужчина долго смотрел на нее. Долго, точно пытался найти ответ на свои вопросы, точно ее лицо могло ему подсказать, правильно ли он поступает. Руки его впивались в подлокотники, и это не могло не беспокоить. Напряжение чувствовалось в воздухе. — Тебе нужно отдыхать. Если хочешь чаю или хотите что-нибудь перекусить, только скажи… Поверь, это не самый лучший способ… — замялся, пододвигая чашку. Он был болен ею, и знала, что никакие ее слова и поступки не смогут помочь. Но от обоюдных игр в прятки и ему, и ей становилось только хуже. Обещал не причинять ему боли. Обещал… и сейчас предлагает тот же фарфор, в котором плескался яд. Почему он не держит своих клятв? Неужели это такая изощренная месть за те горькие слова о плотских утехах? Неужели может обрекать ее на такие страдания? Она приложила все усилия, чтобы не ранить его. Постаралась… И о Боже, в какой-то чудовищный миг была готова прижаться к нему, и она сделала это, поверила, поверила… Нет. Нет, твердо знала, что не найдет в нем крепкой, мужской силы. Но почему, почему, почему искала помощи у него? Почему грелась от его тепла? Брови девушки поползли вверх, а сердце захлестнула злость. На аристократа, на самую себя, на весь мир… — Я никогда не уйду, — начала дрожащим голосом. По мере того, как она говорила, голос ее становился более сильным. — Всегда найдешь свою верную супругу. Я клянусь в этом, клянусь так, как поклялась в день свадьбы. Это не вопрос любви, это лишь сделка. Ты должен принять это соглашение. Она замолчала, точно пораженная собственными словами. Выпалила тираду на одном дыхании и осеклась. Наконец высказала все, что давно вертелось у нее на языке. Шарп тоже долго молчал, и не могла точно сказать, что творится в его голове. О чем он думает? Что сейчас вынуждает его молчать? — Ради Бога, успокойся… — лепетала едва слышно Эдит, вновь испытывая страх и опасность, исходящую от баронета. Тяжело дышал и глядел на нее затуманившимся взором. С трудом подавил не то рыдание, не то рев дикого зверя, и резко поднял голову. — Величайший дар — твоя покорность… покорность судьбе! — и он безумно расхохотался, почти как умалишенный. Красавица… и чудовище, достойный образец средневековой легенды! Ее забота о монстре так трогательна… и эти ее попытки не причинить ему боли, попытки существа, еще не осознавшего, что все это бесполезно, что ей можно и не пытаться, потому что он до конца своих дней будет помнить ее распахнутые в страхе глаза, ее ужас, отвращение и презрение. Верит, это ее долг перед Господом. Спасти заблудшую душу, быть его ангелом до конца. Только ее служение небесам пожизненное, это заточение, хуже, чем в гробу. Но если ее падение не случайно? Никто, заключенный в тесную раковину, ставшую домашней тюрьмой, не вынесет такой, нет не жизни, существования. В пытке, на которую обрек, и к которой давно сам привык, не оставил места тому, чего страстно желала бы всякая нормальная юная особа… И последние препятствия, выстраиваемые здравым смыслом, пали под ее натиском этого страшного открытия. Плечи тряслись от рыданий, против воли вырывающихся у него. Он весь сгорбился, когда разбивается ваза — явственно слышим звон. А когда разбивается сердце беззвучно, но страшно, очень страшно находиться рядом. Одиночество, надломленная тоска, вина, горечь… все это сливалось в совершенно безумную гамму эмоций и ощущений, от которой Томасу становилось все хуже и хуже. Что же делать, если душа изуродована еще больше, чем его лицо? Если ее покрывают страшные шрамы, заставляющие ее зажмуриться и оттолкнуть? Она смотрела с победоносной гордостью, с какой, наверное, первые христиане смотрели на своих мучителей — язычников. Таких жертв от нее он принять не мог. И даже искушения не возникло воспользоваться положением, что бы о нем не предполагала. Внезапно начал задыхаться, все тело повело в сторону. С кошачьей цепкостью схватился за холодные шершавые каменные стены, раня пальцы об острые неровности. Ноги начали терять силы. Если позволит себе сейчас упасть, то упадет, и уже никогда не встанет. Он останется здесь. Навсегда. Холодный каменный мешок Аллэрдейла сокроет его навечно. Захлопнула дверь и согнулась пополам. Комната с каждой секундой казалась ей все более неприятной. Старинная мебель времен родителей навевала воспоминания о музее или могиле, гробнице, в которую заживо замуровали несчастную Персефону. Ненавистные шкатулки напоминали о прежних жильцах. Черт, они оба уже не совсем здоровы! Ведет себя, практически как его мать или сестра, убивая все самое светлое и хорошее, что было в нем, пока наконец и сам не смирился с ролью хладнокровного и порочного соблазнителя. Чудесная семейка Франкенштейна. Мягко обвела лепесток. Это была засохшая роза, сморщенная, запачканная черными пятнышками… Засушенная роза, уже не прекрасная, но еще хранящая аромат прошлого… Но жестоким палачом он стать так и не смог, хотя и не показывала, где-то отдаленно понимала. Ах, словно бы мечты рассыпаются в пыль, мельчайшую пыль, какая бывает, если коснуться засушенных цветов слишком неосторожно… Можно ли засушить мечты? Можно ли превратить их в недолговечное подобие их самих? Нет, сделал чай не из варварства. Что, если она причинила ему еще большее горе своим поступком? Что, все-таки может разглядеть в нем человека? Сколько можно врать самой себе? Нет, ни капельки не хотела быть богиней, святой или чудотворицей. Сколько можно скрывать от самой себя истину? Кажется, действительно не ела и не пила… и голова закружилась, она ослабла. Город встретил доктора Блумфильда штормовым ветром. Поезд из Лондона прибыл час назад, и когда, полумёртвый от усталости, очутился у тёплого, уютного очага, возблагодарил Всевышнего за то, что на свете есть такие чудные убежища, пусть и странные, от непогоды. Там, снаружи, бушевала стихия, за окном мелькали пейзажи, полускрытые пеленой снега, одинокие домишки, луга, гнущиеся деревья. Жестом фокусника извлек откуда-то увесистый чемодан, полный бумаг, расписанных замысловатым старинным почерком, одновременно вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть полицейское отделение — неизвестно еще, как изложить свое ходатайство. Он решил уничтожить сэра Томаса, морально и физически, растоптать и низвергнуть. Нутро булькало, а жилы превратились в огонь, когда,после всех этих лет, увидел его, пусть законного, но все равно, брата-похитетеля. Любая случайная фраза, произнесенная между ними, приобретала какой-то особый оттенок. Иногда даже другой смысл. В этом было что-то запретное, интимное, словно… Люсиль желала обладать им всецело и полностью. Бред, местами тот еще. Но кто есть ближе, чем плоть от плоти, кровь от крови? И древние фараоны практиковали грех, утверждает популяризованная нынче Египтология. Слепец, воистину, надо было разорвать диплом высшей категории еще тогда! А дражайшие супруги утонченного, идеального «рыцаря» как-то все покидали этот мир, снабжая черного вдовца кругленькими суммами на финансирование экспериментов. Кабинет оказался довольно тесным помещением, заваленным по самые двери, зато располагался он на верхнем этаже, где никто не беспокоил. Очутившись в своих владениях, хранитель порядка не стал терять время и сразу приступил к делу. Грэг порывисто вскочил, едва не уронив стул, и с чувством потряс руку. — Я заявляю о двух, как минимум, убийствах: леди Беатрис и Люсиль Шарп.