Un peu de folie

— Я готова! Идем?.. Дробные каблучки вниз по лестнице, мельком взгляд в выглядывающее из обрамления в виде лилий зеркало — она стоит на пороге. Свежая и чистая, в волосах запуталась кокетливая шляпка, карие глаза сияют радостью. Ярмарка… Разноцветные палатки и шатры, флаги и блестки, громкая нестройная музыка, крики зазывал, гомон толпы. Запах дерева, краски, машинного масла и жареных каштанов. Приходит в сонный устоявшийся мир — и вот уже все считают себя обязанными побывать на ней, прокатиться на старой карусели с облупившейся краской, вдохнуть аромат горячих кренделей и красного вина. Куча народу. Впереди, конечно же, мальчишки, глашатаи толпы, пионеры развлечений: шмыгают под ногами юркими тараканами и украдкой лижут стянутый с подноса леденец. Следом — грозные матроны с выводком, которые никогда не смотрят по сторонам, занятые пересчетом поголовья, и почтенные отцы семейств, которые сами никогда и ни за что не посетили бы подобное вульгарное увеселение, но дети… им не объяснишь. Да, не объяснишь, почему столь важный отец скидывает пиджак и яростно палит из ружья в жестяных уток. А потом вернуться, угощаться медовым кексом, особенно когда за окном гремит гроза, даже буря, и ветер, что так безжалостно ломает не только молоденькие деревца, но и ветви древесных «старожилов», кажется, вот-вот унесёт дом, словно пушинку. Тогда очень приятно стащить с дивана плед и завернуться в него, как в кокон. А ещё лучше, если рядом окажется принц, храбрый, сильный, кто обнимет, успокоит, убедит, что сможет защитить от всех напастей. Это время лучших сказок, тех, в которые потом веришь всю жизнь. Пусть матушка не хотела отпускать, а дорогой братец, еще более серый, чем все английские тучи, тут же по приезду бросился к своей не-вдовушке. Сахарные булочки враз заставили Юнис забыть о Шарпах и прочей интересной нечисти. Она, набив за обе щеки лакомство, перепачкавшись в сахарной пудре, выглядела уже совершенно довольной. Дамы обмахивались веерами из страусиных перьев, подобранными в тон платьям; джентльмены то и дело поглядывали на маленькие золотые часы. Затем убирали их в кармашек. Потом снова их доставали. И так продолжалось беспрерывно. Похоже, идея открыть сезон маскарадом многим пришлась по душе. Ах, весна — это так прекрасно! Когда река поднимается высоко, и кажется, что она бурлит прямо под твоими ногами, чуть приподнимая мост, и вот-вот унесет его к вящей радости наяд… или кто там обитает в реках? Но пока река тащит лишь мелкий мусор: прошлогодние листья, ветки, куски коры — все, что имело несчастье упасть в нее. Река не отдаст свои жертвы, она уволочет их прочь, к чужим берегам, и они никогда уж не вернутся домой. Земля покроется светлой сочной зеленью; большая часть трав не ведает о прошедшей зиме, как не ведает и о том, что их тоже ждет зима, в которую они умрут. Небо пока было низким, синим, с тонкими светлыми прожилками, а приходящая влага грязного мутно-зелёного цвета. Солоноватый воздух щипал ноздри, отчего постоянно хотелось чихать. Почти всё время она проводила в углу, на скамеечке, полускрытая развесистыми пальмовыми листьями, и наблюдала за остальными, вертя в пальцах бокал с шампанским. Вольность, до чего опасна девицам! Она решилась надеть это черное платье, сделавшее ее не по годам взрослой. Слегка накрасилась, понимая, что все равно хочет выглядеть красиво. И… не смогла танцевать: любое иное перетягивало бы, но не жестоко. Сейчас ей хотелось просто оставить вся и всех, к горлу подкатил комок, она стремительно выскочила из зала и прошла на террасу. Там было слишком людно, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как сбежать от гостей в сад. Отдышавшись, привела платье в порядок и вытерлась платочком. Так и не заметила начинающийся дождь. То был молодой человек, среднего роста, не слишком широкий в плечах. Темные кучерявые волосы обрамляли немного квадратное лицо, на котором ясно выделялись шутливые глаза-маячки, глубокие, ироничные звезды. Линия уст чуть приподнята, кончик длинноватого носа с едва заметной горбинкой слегка подрагивал. Руки сжимали над ней зонт. — Люди чести еще есть в Британии? — Юнис повернулась и улыбнулась. — Нет, ни к чему такая официальность. Если это Вас не обременит… — он непринужденно рассмеялся. Джонатан почему-то почти сразу чем-то зацепил американку, взбудоражив ее интерес. Произошло так внезапно и неожиданно для нее самой. Это стало ей понятно с того мгновения, как она поняла, что закрадываются такие откровенные мысли, которых она никогда себе не позволяла прежде. Они сводили друг друга с ума игривыми переглядываниями. Тишина наваливалась медленно. Она была и вязкой, и тягучей, и… и пустой. В этой тишине не было слышно дыхания самой жизни, в ней была лишь одна омерзительная смерть, и это было невыносимо больно. Смерть, казалось, проникала в эти коридоры вместе с воздухом. Она задыхалась. Она горела. Этот огонь был невыносимым, безумным, бесконечным, неукротимым. Эдит не могла бы вспомнить ничего похожего, вдох казался ей новым уколом, болезненным уколом, уколом в самое сердце… и легкие словно бы плавились. Действительно, нужно было отдыхать, ну или хотя бы есть. В ту проклятую ночь уже не могла ненавидеть баронета. Она молилась, но мольбы эти были лишь отчаянием, выраженным неумело в ее словах. В голове царил хаос. Стыд, страх, паника — все смешалось воедино, в жуткую паутину, подобную паутинам, что плетут тарантулы, только куда страшнее. Девушка билась в сетях, отчаянно пытаясь вырваться, но ее попытки были ничтожны, ведь ни одно насекомое не было в силах порвать свои сети. Обвиняя своего падшего ангела, в страшных грехах, творимых злодейски и невольно, ныне дрогнула, почему-то собственное отражение стало резко неприятно. Знает ли, что он пережил? Сколько раз оскорбляли тем, в чем не был действительно виновен? Мысли, что и она все это время издевалась, кичилась своим благородством, мысли о том, что ему все эти дни одиноко, и не хотела ничего сделать, казались попросту ужасными. Эдит не боялась больше. Голос его манил, как когда-то, он словно доносился издалека и ранил сильнее любого ножа. Маленькая дурочка, наивная девочка, ребенок… Ее слабое сердце отсчитывает, возможно, секунды, в этом черном пустом, холодном доме, но они теперь делят все пополам. Угаснет ее свет — беднягу поглотит тьма. А так хотелось, чтобы радость промелькнула в его глазах. Словно бы она его согрела. Словно бы смогла сделать хоть немного более счастливым. Томас — фантазер, рассеянный мечтатель, изобретатель, сказочник и волшебник… И никогда не существовало иного. Разве не потому согласилась покинуть эту бесконечную Америку, такую родную и пленительную в своей свободе, хотя европейский мир опротивел ей до тошноты? Когда она пробудилась, за окном уже смеркалось, а верный друг сидел напротив, опираясь локтем на мягкий подлокотник, и подпирая рукой щеку. Как только он увидел, что приоткрыла веки, подался вперед. — Боже правый… дорогая, милая! Страдальчески бормотала, приподнимаясь на локтях. Будто бы теперь после избавления от гнета неудобств может впервые за долгое время вздохнуть полной грудью. — Как… Какими судьбами? Алан… Ты все время просидел вот так?! — спросила она. — Нет, нет, я пришел недавно. Где-то четверть часа назад. Мне хотелось побыть с тобою. Сбежала на другой континент, но даже громадное расстояние и время не смогли разорвать существовавшую между нами связь. Но казалось, миссис Шарп это привело в панику. Больная и беспомощная, распластанная на кровати в опасной горячке, не выйдет к ужину, и ее состояние гость, конечно, припишет дьявольскому хозяину. Бог видит, Томас не так уж и крепок. Сквозь тонкую пергаментную кожу просвечивают тонкие ниточки вен. Насколько же он хрупкий. В венах кипел чистый морфий. Человек, никогда не знавший любви, извлекал из каких-то невообразимых глубин сплав трепетного благоговения, страсти, тоски, нежности, ревности и всепрощения, искушения и преклонения. Несомненно, был учтив, высокое положение в обществе дает не только права, но и обязанности. Кто-то из древних — кто именно, вспомнить трудно, но явно кто-то из римлян, — сказал: «Быть патрицием имеет то неудобство, что иногда следует поступать, как патриций». Аристократические пальцы изгибаются, как-то неестественно, не по-человечески, будто истончаясь и удлиняясь за доли секунды. Ставшие вмиг непропорционально большими суставы, серовато-землистая кожа. Наверное, одел черный сюртук, от которого веяло готикой. Алану кусок в горло не лез. Он расположился в столовой с тарелкой и бокалом вина, вяло поковырял салат, отщипнул кусочек хлеба — и решительно встал из-за стола. — Мерзавец! Что ты с ней сделал? Что?! Мучительная пауза перед именем вылетела из уст с такой неохотой, словно он хотел уберечь для себя хотя бы ее имя — хотя бы его и только для себя. И многое сказала эта пауза. Поразилась глубокому конфликту между ними: баронету просто необходимо произносить ее имя вслух. Чтобы весь мир знал — и радовался тому, что в нем живет девушка с таким именем. Самым прекрасным именем на земле. После случившегося испытала к себе какое-то необъяснимое отвращение, находя вину лишь за собою. За неделю полиция дважды проводила осмотр Аллэрдейла. Была потрясена этими известиями — не могла представить себе причин, которые подвигли их наводнить особняк, будто здесь проживает весь преступный мир Лондона. Она едва принимала советы — а именно то, что должна постоянно находиться в своей комнате и избегать нервов. Мужчины! Это было так похоже на них — наворотили у нее за спиной каких-то таинственных дел, все между собой решили! Да, так и есть. В последнее время супруг, ее Аид, почти не показывался, и каким-то задним чувством понимала, что беспокоится за него. Только бы ничего с собой не сделал, потому как она, юная леди, не переживет, если что-нибудь выкинет по ее глупости. Ее словно бы выворачивало наизнанку от кашля. Смутно помнила, в какой момент очнулась от отчаяния. Просто в этот момент внезапно поняла, что не выдержит бездействия, не выдержит этого тихого безумия, не выдержит одиночества. Встала, откидывая растрепавшиеся волосы со лба и заправляя их за уши. Подошла к старенькому гардеробу из красного дерева, отворила скрипящую дверцу и уставилась на свое отражение в крохотном зеркальце, являющимся, по всей видимости, маленьким подарком ее женской сущности. Не так уж и плохо. Выглядела она, правда, излишне бледно, но, быть может, дело было в немного тусклом свете газовой лампы. А потом она подобрала юбки и захромала, обуреваемая страхом. Он гнался за ней по пятам незримой тенью, тенью без лица и имени, тенью, от которой иногда пытаются убежать дети, прячась под одеяло. Тяжелый, вязкий, как болото, с каким-то послевкусием, продолжал давить на уши. Чудилось, будто бы за спиной становится все отчетливее, и все ближе, ближе, омрачая дух скорбью. Нога застряла в глубокой деревяшке слишком крепко, и вдобавок ощущала, как какая-то острая щепка распорола чулок и впилась. Кровь стекала по ее ноге теплыми струйками, что почему-то неприятно холодили кожу. Тщетно пыталась цепляться за косяк двери… Детектив склонился над столом, опершись ладонями о столешницу, угрожающе нависая над уже сидящими и что-то говорил — не расслышать его слов, но тон и сама поза свидетельствовали сами за себя — они враждовали. Однако, не этим привлекала незаурядная для местной обстановки картина: не видела слугу закона, но его противник — вполоборота, и в зеркале отличим профиль. На лице Томаса явилось жуткое страдание, губы изогнулись в чудовищной улыбке, напоминающей оскал дикого зверя, издал шипение, пытаясь казаться сильнее, чем являлся, но он не выдержал и закрылся руками. Процедил зло, горько и как-то нервно: — Это я убил Люсиль, господа.