Un peu de folie

— Но, Алан, как же будет? — обогнула свой табурет и села на него, очень медленно, словно резкие движения были не под силу. Сердце билось у нее в горле. Не сводил глаз: хрупкая, синеватая, кудри, которые в свете камина отливают золотом, растерянное выражение юного, серьезного личика. Все, что ему дорого, все, что он не чаял еще раз увидеть — и что, на мгновение обретенное, конечно же принесло ему только новую горесть. В нем плескалась невыносимая печаль и что-то, чему не дал названия, но что замечал и неделю назад, когда поддерживал на ходу, и пятнадцать лет назад, когда вдвоём гуляли, ощущая острое удовольствие от того, что их могут заметить. И этого будет не хватать больше всего. Помнил это лицо в тысяче разных выражений: обида, восхищение, нежность, самодовольство, влюбленность, страх, задумчивость, отвращение и восторг… Он помнил все это — помнил, как радовалась новым туфлям и как боялась оставаться одной, грустила об отце, как злилась на мужа и смеялась. Ценил ее, чистую, наивную, упрямую. И сам убил — когда отпустил, отправил в Англию, полную болезненной страсти. У нее никогда уже не будет такой милой гримаски, с какой всматривалась в свое отражение в зеркале, в родном Буффало. Она стала взрослой, его дорогая Эдит, но совсем не так, как представлял себе. Мечтал оградить от грязи и пытки — хотел, чтобы узнала истинную любовь, и вынужден уступить ее мужчине, на которого она смотрела, как ни на кого иного. Фея оказалась беззащитной перед собственной природой: ее потянуло в бездну, где ждал он — психопат, злодей в белых перчатках. Стал принцем, которого для себя надумала, научил ее чувствовать не только в романах, но и в жизни: благодаря ему узнала истинное значение слов «огонь» и «жертва». Всегда был ее частью, даже тогда — может быть, особенно тогда, — когда упорно делала вид, что забыла. Конечно, их пустили попрощаться. Раздавленная, разом потерявшая все краски в выцветшем мире, отныне с черным солнцем и навсегда серым небом, леди едва смогла прошептать: — Он умер… — и тьма сомкнулась вокруг нее. Всплывая из мрачных глубин обморока, никак не могла принять страшную новость. Некоторое время друзья молчали. Алан ковырял мыском ботинка дощатый пол, пытаясь найти в себе отвращение, но лезла непрошеная мысль: конечно, подлец, негодяй заслуживал наказания — его авантюры ясно об этом говорят. Но все же — все же, последний поступок был сильным, почти храбрым, и, чего греха таить, не мог не внушить определенного уважения. К чему сейчас печальные возгласы и соболезнования? Остается только найти предлог для того, чтобы встать, попрощаться и уйти. Плечо дернула рука. Хмурился, понимая, желания Эдит, внезапно понесшей столь тяжелую утрату, есть закон. Вид у него был еще более смущенный и растерянный, чем раньше: оперлась на стену, со смесью благоговения и ужаса, вся казалась отрешенной — застыла выражением… экстаза, иначе не скажешь. Пальцы ее слегка подрагивали, дыхание было стесненным, на щеке играл лихорадочный румянец. Выглядела так, словно испытывала огромное потрясение — взрыв, сравнимый с кульминацией. Смотрела прямо в угол широко раскрытыми очами. Не плакала, слезы пришли позже. Взглянул туда и понял, что Он всё ещё здесь, сэр Томас, — в этой комнате. Содрогаясь всем телом, направился к кушетке, что скрывалась в темноте. На пару сойти с ума маловероятно, и в этом состоял естественный довод в пользу того, что что грудь баронета чуть вздымается. Спешно начал прощупывать, дабы убедиться, что не лишился рассудка. Тонкая-тонкая ниточка. Казалось, она вот-вот оборвется и останется здесь холодный, почивший. В этом было что-то неестественное — что-то сверхъестественное. Шарп лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между вечным сном и иной гранью; пульс почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам. Доктора и все окружающие давно осудили на смерть: доктора — по несомненным медицинским признакам, а окружающие — по несомненным дурным приметам, неосновательность и ложность которых оказались весьма убедительно. Тюремный врач откровенно сбежал от них. Страданий хозяйки Аллэрдейла описать невозможно, но восторженное присутствие духа и надежда ее не оставляли. А вот закон был не столь тверд. Решить, что делать с висельником, не брался никто. Судья кашлянул, желая обойти этот страшный и неловкий момент, велел посадить под надзором констебля в экипаж нарушителя хваленого английского правосудия. Он был так слаб, что у него не хватило ни физических, ни моральных сил ни чтобы прийти в себя, ни чтобы спросить, куда его везут и что его ждет. Теперь сидели в гостиной, затхлой, холодной, темной, похожей на склеп. Алан поежился: ненавидел этот дом. У него мурашки ползли по коже, стоило только подумать, как здесь существовать годами. День миновал. День? Не было никакого дня, пролетел так же быстро, как наступил, — и снова спустилась ночь, ночь такая долгая и все же такая короткая: долгая благодаря устрашающему своему безмолвию и короткая благодаря быстротечным своим часам. Однако в течение всего этого времени ни на секунду не мог избавиться от гнетущего, ошеломляющего сознания, что у ног его разверзлась могила; оно не покидало его, но это было смутное, неопределенное представление. — Пойду наверх, что если… Оторвалась от созерцания юбки своего черного платья и взглянула на американца. Да, тень ее, прежней, твердой и упорной: девушки с характером, восторженной невесты, выдумщицы и гениальной писательницы. Она знала, что не может позволить себе сделать ошибку. От неё зависело спасение человека, которого любила. Нет, плакать сейчас — глупо. Нужно ловить, вслушиваться в хрипы, такие слабые и тихие. Всему есть логичное объяснение — повторял неустанно, больше сам себя, проходя через лабиринт перекрещенных деревянных балок. Часть из них прогнила уже довольно давно, и от простого прикосновения ее рук рассыпалась в мелкие щепки. Границы всегда были достаточно надежно защищены, и форма этой защиты разнообразна: начиная от ловушек в полу и заканчивая внезапно падающими тяжелыми блоками. Тишина на чердаке вязка, тягуча, как смола… Фигуры, облаченные в изношенные одеяния, сшитые, очевидно, кем-то из безумной парочки, ибо трудно было предположить, что ум иного пытливого костюмера способен на подобные изыскания, стояли неподвижно в позах, от которых сердце обывателя неизменно замирало — они протягивали уродливые руки, глаза их горели во тьме, и страшны были размалеванные лики. Опустил голову, но не мог справиться с ощущением того, что за ним следят. Это ли не фокус, чтобы запугать его? Шутка крайне глупая! — Эдит? — обернулся, нес свечу, которую затем вставил в фонарь. — Нена...вижу... — это был вой чудовища из ночных кошмаров. И следом настигал крик, страшный вопль женщины, разбитой в мельчайшие осколки. Дьявольские стены, скрывавшие столько страдания и столько невыразимой тоски не только от глаз, но — слишком часто и слишком долго — от мыслей людей, никогда не видели зрелища столь печального. Он сразил МакМайкла с такой же внезапностью и сокрушительной силой, с которой рыцаря выбивает из седла направленное в грудь копье. Ни малейшего представления не имел о том, что это такое. Всё внутри оборвалось. Все надежды, что однажды наладится, все невзгоды растворятся — это они растворились, исчезли, словно их и не было. Одеяла совсем не давали тепла. В муке, закостенев мышцами, он замер в безысходном, по существу, положении. Его кожа так тонко обтягивала кости, что производил впечатление скелета. Это выглядело плачевно, но не пугало. Бинты охватывали гортань целиком. Третий день Шарп без сознания, охваченный жаром. И каждый час тянется для сидящей рядом с кроватью фигурки как целая вечность. Каждый стон слышится стенаниями сотен грешников, страдающих в аду. Невыносимо… Если бы как-то унять, и все пройдет, но она умеет лишь ранить, лишь причинять новую боль. Да, эта боль — настоящий нож, что она вкручивает в свое сердце. Руки набрасывали на листе строчки, и нелегко поверить, что ее движения — единственные признаки жизни в спальне. Нет, бред, бред! Рано или поздно вернется, почему-то представила, как обнимает за плечи, робко и несмело, и касается осторожно губами ее уха. Она не испытала мысленного отвращения, хоть и спал со своей сестрой, но шло фоном, и как-то не сильно тревожило. Нет, напротив, она была отнюдь не против. Ей было бы приятно. И хуже всего то, что, вопреки готовности помочь в любую секунду, сделать нельзя ровным счётом ничего. Так же, как и врач, без толку снующий туда-сюда по комнате, дающий ей то одно, то другое лекарство и бесконечно повторяющий «Никто так далеко не заходил…» С гневом встречала такие речи, зовите это чудом, случайностью, божьим искуплением. Подбирайте любые названия и эпитеты. Это ведь неважно. Важно то, что Томас поправится… Непременно поправится… Сильнее тянула жгуты на запястьях, укрывала, и, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как бы просыпался. Пока не начал вновь задыхаться. Закатала до локтя рукав рубашки. Жилистая, худая рука была изуродована ярко выделявшимся, неизвестным черным пятном. И вторая тоже. — Наименьшая из проблем! — с горечью заметил Алан. По случайности, листок попал в почти потухший огонь в камине, отчего тот тут же вспыхнул, на короткое время озарив маленькую комнатку. Правда, теней от такого огонька было больше, чем света. Неясных, обманчивых теней — верных спутников ночи и мглы. Такие нередко дурят невнимательного наблюдателя, вселяя ложную веру в исполнение желаний. Она упала на колени и положила голову ему на грудь, слишком усталая и потрясенная, чтобы плакать, и…чувствует, как ладони бережно сжимают ее. Чуть-чуть холодные, но настоящие. Ресницы Томаса трепещут, безвольно изгибается, в попытке помочь себе, протолкнуть в горле удушающий ком. Верно, что в этот момент решается вся их жизнь. Плохо осознавала, что происходит. Имело значение лишь то, что она прижимается к супругу, что неуверенно гладит, словно бы боясь. Та власть, что он имел над ней, была сильнее здравого смысла. Коснулась лбом его лба, а когда напрягся, тихонько шикнула: — Я здесь, Томас… — изо всех сил старалась улыбнуться и провела по его волосам.