Un peu de folie

Густой пурпур плавно заменил цвет благородного янтаря. Он поймал себя на мысли, что стоял на горячем песке и смотрел на этот жар, заливающий небо страшным алым сиянием, легкое дуновение не колыхалось, осторожно ласкаясь, не приносило перезвон ветра. Зной постепенно окутывал все вокруг, сгущаясь в трещинах и впадинах, проникая в углы и щели, поглощая в себя как маленькую крупинку, потому что у него не было пределов. Томас закрыл глаза, склонив голову, нет, не так просто, не хотел искать легкую смерть, он хотел защитить свою фею, сгореть до конца, сгореть и умереть от огня любви. Сколько прошло времени, с того момента веревка затянулась, он не помнил, он потерял ему счет, но в глубине души чувствовал, что время смерти пришло, и ждал со смирением. Хотя это чрезвычайно глупо, но его разум, искалеченный мыслями и надеждами, замер. Он невольно залюбовался кровавым солнцем, спускающимся за горизонт, таким величественным и огромным, что на его фоне очень четко читалась маленькая фигурка, спускающаяся навстречу с дюны. Она уронила соломенную шляпку, а из-под нее вырвался вихрь темных кудряшек. Большие блестящие глаза, прямой римский нос, смуглая, бархатистая кожа — истинная дочь своей италийской земли. Приобрела свойственную женственность, иссушенные хворью формы стали пышными. — Томас! Amore mio! О, это было выше его сил! Знакомый, как старинная свирель, голос из прошлого напополам раздирал его измученное сердце. Опускаясь в торопливом книксене, пылая от смущения, Энола вышла в коридор и бросилась вверх по лестнице. Все в комнате видели промелькнувшую на холеном лице английского аристократа улыбку, но никто, не заметил тогда его опасности. О, да, баронет умел произвести приятное впечатление. В тихую южную гавань, где более десятилетия стоял томный штиль, вдруг проник дождь. За один месяц Шарп появлялся в просторной гостиной четыре раза, и ему всегда оказывали чудесный прием. Высокий, стройный до истощенности мужчина, с ног до головы облаченный в черное, возвышался над гостями бала, словно Князь Тьмы над грешниками. Подобно гордому Люциферу с могущественной властностью увлекал за собой сквозь сверкающие миры. Фантастические иллюзии сменяли одна другую, опровергая все доводы здравого смысла и, превращая в звездную пыль все земные законы. Во всех движениях таилась изящная томная грация, волшебство неосознанной ломкой чувственности. С филигранной точностью ювелира он творил куртуазное искусство, превращенное в магию сверхъестественных сил. Их ребенок, дитя всех троих сразу, и никого в отдельности, перестал дышать ночью. Болезнь, дрожащие в воздухе холодные испарения, позеленевшие от сырости стены, всевозможные ползучие твари, которые, высвеченные факелами, торопливо скрывались обрекали его на на гибель прежде, чем вкусил жизни. Судьба ухмылялась, словно одно присутствие малыша ее оскверняло. Как! Смеете просить за плод твоего стыда? Дозволить жить твари, зачатой в столь чудовищном грехе? Не ждите пощады ни себе, ни своему отродью. Сам прими его, корми, нянчи и сам хорони. Отсутствие надлежащего ухода, невежество и неумение, лютый холод и вредный воздух, который вдыхал, оборвали краткое и тягостное существование крохи. Он умер через несколько недель после рождения, и виновник всего наблюдал агонию, превосходящей всякое доступное описание. Итальянка бьётся в истерике несколько дней, не в силах принять чудовищную правду, Люсиль чуть понура, материнский инстинкт видно обошел ее стороной, он же находится в пассивной прострации. Несчастное отцовство доканало его, кажется почти нереальным, напоминает фантасмагорический сон, вот только проснуться никак не получается. Энола страдала, металась и задыхалась от кашля. Казалось, что даже воздух был пропитан ядом. Ее рвало кровью, бросалась на пол и каталась по нему в неизбывном отчаянии, а порой вскакивала, подходила к двери и вновь принималась трясти ее и бесплодно звать на помощь его. — Oh, Dio… Не ведаешь, что… творишь… Не раз готов был разбить голову, неважно — свою или ее — об острый выступ лестницы, чтобы разом положить конец страданиям, но слабость удерживала от деяния, многое было задавлено слепой покорностью воле сестры. Однако, как же это возможно? Ее выразительные карие глаза мягко светились печалью, губы чуть кривились. Но если Эдит похожа на ангела, то Шоти напоминала бутон яркой розы. С трепетом поглядел вокруг, ожидая увидеть исполнителей Божественного отмщения, но не находил ни единого признака злости. Где же здесь явь, где сон? Может быть, наконец сам превратился в настоящего призрака? Или же все события последних лет были лишь нелепым страшным сновидением, унизительным кошмаром, порожденным его искаженным сознанием? Трудно дышать, казалось, воздух превратился в липкую и неприятную жижу, которая при вдохе не желала давать кислорода. Сложил худые, маниакально подрагивающие руки на груди, и смотрел в пол пристыженно. Но он зашел слишком далеко. По крайней мере, сейчас. И не контролировал себя, долго боролся за преобладание света в своей душе. Свет, а не тьма. Спасение других, а не себя. Квинтэссенция любви и рока, отчаяния и горечи. — Что бы я не сказал, ты больше мне не поверишь. Потому что слишком сильно боишься своего мучителя и палача. Уродство, одиночество, предательство… Отчаяние, трусость, пороки — все это я… — баронет уходил в себя и продолжал, обращаясь уже не к ней. — Осквернил, увлек в ночь, безысходность мрака… но ошибся. Ты не должна была погибнуть вместе с нами, Энола. Почему хмуришься? Я очевидно брежу, но… прости… меня. Это вопль, стыд и позор искупает своей жизнью и страданьем! Совести живой и вечный укор. И это все для нее, ей одной… Женщина сделала несколько неуверенных шагов к сэру Томасу. Долго смотрела на беднягу, а потом провела по его щеке кончиками пальцев. Несчастный подался назад, но не отступала. Она осторожно положила правую руку ему на грудь. — Намного важнее, что осознал все. Я не желала такого конца. Да, надо ненавидеть вас, после того, как вы швырнули меня на пол и связали, испытывать отвращение и ужас… Но не могу считать монстром и чудовищем, потому знаю, ты пытался, вовсе не безнадежен. Вижу за холодной, меланхоличной оболочкой, как вижу и все изъяны. Но могу их принять. Не хочу лгать и говорить, что преступлений не было… нет-нет, это несправедливо, ведь и сам понимаешь, что это не так. Глупая, все еще такая глупая! Ах, горжусь тобой, правда-правда… Но, послушай, Эдит — очень славная девушка, и как можешь оставить ее?! Показалось ли, но эти слова прозвучали как-то напряженно. Англичанин ошарашенно смотрел на нее. Минуты, которые считал своими последними, омрачились пониманием, что не избежать вечной гибели. Он внезапно ощутил, как члены наливаются свинцом, как реальность застилает непонятный туман, а ноги подкашиваются. Любые надежды фантома рассыпались в прах. Энола помрачнела и невольно подалась вперед. Это было безумно и не по-женски, но это было правильно. — Нет, нет! Не поздно, если уж Она растопила твое чертово сердце. И спасти сейчас смогут сильные, настоящие чувства. Только не горесть и покаяние… Сделают уязвимым, и не сможешь вернуться. Этот путь сложен и достаточно долог. Главный же секрет, возможно пока неизвестный, похоронен в том, что все еще осталось с тобой — на дне собственной души. Загляни в самый глубокий и загадочный колодец в мире и тотчас найдешь свою Леди. Кивнул, не поднимая глаз. Словно боялся верить. Словно бы не решался… Оставаться слабым и ничтожным? Кто он? Кто теперь? Что не сделает сейчас, то не случится никогда. Только вперед. Вперед… Вероятно, это галлюцинации… Хотя, откуда ему знать? Важно лишь то, что Эдит нельзя оставлять, что он снова ей нужен. О… Он встал бы даже из могилы, если бы она захотела этого! Подобно легендарному Тезею следовал прозрачной нити, испытывал всем своим существом, как его истерзанное сердце пульсирует в ее руках, как холодит оставшийся в груди черный провал холодный зимний ветер. Пандора, Психея, Ариадна… Сколько извечных женских образов воплотилось в ней одной, в американской наивной девочке! Брел одиноко в тот золотой полуденный час, когда зной становится жестким, когда металл и камень раскаляются так, что сожжешься, их касаясь. Боль стала постоянной и равномерно сильной, и он уже не помнил — как это, когда ее нет, пожар не покидал его ни на миг. Кожа медленно растягивалась, и казалась лишь тонкою преградою между ним и огнем. Рухнул неудачно, и осколок проткнул плоть, окровавлено белея на солнце. Сорванное горло больше не могло издавать звуков, и только хрипел, страшно и тихо. Приподнялся, на разорванном локте. Яростью получилось справиться с собой, тоской и безразличной покорностью. Никогда не уйдет с избранной тропы! Ему, впрочем, слишком плохо… слишком плохо для каких-либо осмысленных действий… В какой-то момент Ад отступил кратким проблеском света. Стало холодно. Тонкие пальцы сжали его ладонь. Эдит чрезвычайно устала: в сером полумраке фигурка казалась необычайно бледной, залегли тени. Он не знал, чего ждать от следующего мгновения, но сейчас, впервые за много часов, за целую вечность без неё, ему было пронзительно хорошо. В этом истомлённом, почти истерзанном теле жизнь стучала особенно громко и глухо. Шарп тяжело, свистяще выдохнул, пытаясь успокоиться, его по-прежнему мутные очи не сходили с одной точки. Глядел на нее так, точно бы супруга явилась к нему существом из, поистине, лучшей Вселенной, и наблюдатель бы заметил, что он не вполне понимает, где находится. Измождённый шелест через перерезанную гортань всколыхнул пряди её волос, так низко склонилась. Девушка медлила. От того, как откроется, многое зависит. Скинуть притворную маску, прижать к себе, поцеловать, негодовать… или… забыть обо всем. Она могла. Стыдилась от того, как легко ей было твердить гадости и как беспечно мучила его. Ах, испугалась, что потеряла навсегда! Искренне испугалась. Неуверенным жестом звал ее. Точно бы недосягаемая мечта, незримый идеал, хрупкий и сказочный, идеал, перед которым все, а не только он, преклоняются. В нем столько благоговения перед красотой, перед совершенством, рожденным самою природой… Они сидели в полумраке, точнее, сидела Эдит, а Томас лежал, положив чело ей на колени. Шепнула на ухо: — Давай попробуем все во второй раз? В те дни пришел к еще одному выводу: Аллердейл опаснее, чем только представлял. Когда дьявольское творение раззявило безгубый рот, застыл, глубоко потрясенный. И нет, сказалось не нервное напряжение, довлевшее в тюремном заключении, призраки рядом.