Un peu de folie

Молоко пузырилось и фыркало, Эдит сняла его с огня, аккуратно дуя на свои пальчики — ничего, обязательно всему научится! Девушка полностью прибралась на кухне: перемыла все ложки и миски, вытерла все и убрала на место, расставила все ровно так, как бы хотелось ей. С улыбкой поднялась к себе в комнату, заперла дверь и принялась прихорашиваться у небольшого стенного зеркала, повешенного в начале ее пребывания здесь. Да, было не очень удобно заниматься своей внешностью, не имея ни единой помощницы: ни сердобольной подруги, ни служанки, ни матери… Упорно сжала губы и решительно занялась прической. Волосы не хотели ей подчиняться поначалу, но вскоре ее лоб и шея открыты, а все светлые пряди аккуратно собраны в сложную прическу со множеством шпилек. Украсив волосы дорогой заколкой в виде розы, занялась макияжем. Спустя пять минут из зеркала смотрела юная, бледная нимфа в домашнем платье. Выбор наряда теперь наиболее сложным: очень многое приходилось делать самим, никто из прислуги даже в лютом кошмаре не ступил бы через порог. На улицах ее сторонились, шептались — святая или юродивая, что, впрочем, не уж далеко друг от друга, кто иначе согласился бы остаться с палачом, дьявольским созданием под одной крышей? Чувство, что вело ее, запретное, алогичное, не могла так действовать умненькая-разумненькая девочка. Но почему достает эта пелена, почему кровь то приливает к щекам, то, напротив, лишает их цвета? Почему дрожит голос? Для всего остального мира был выродком, учинившим все преступления, какие только есть. Но не для нее… Только рядом с ней становился самим собой, сбрасывал личину циничного авантюриста и превращался в ранимого мечтателя. Баронет нуждался в ней, в ее бескорыстной преданности и заботе, только она могла дать ему все то, чего он лишен многие годы. Тюрьма, суд, веревка… казалось, не выдержит этого, сойдет с ума. Тихо гладила его руку. Длинные, тонкие пальцы были созданы для исполнения фантазий, самых безумных идей. Не для могилы. Она знала, что выбор сделал сам, но трудно успокоиться. Находила отчаяние и вину, и этот паразит внутри добил бы лучше и быстрее, чем любая болезнь… Траур охлаждающим дымком рассеивался в пространстве души. Мягкие интонации, черные брови, преданные серые глаза, окруженные пушистыми детскими ресницами, вызывали безграничную усталость и странную нежность, поднимали волну негодования в адрес ее самой. Как могла она уйти и оставить одного, уехать, а потом… фактически согласиться с добровольной смертью? Трагическую историю мог достойно завершить такой финал: лежала у него на груди, сквозь тонкий шелк сорочки пытаясь расслышать ритм слабеющего с каждым ударом сердца, и тянулась, чтобы в последние мгновения дышать в унисон с человеком, которого любила… Но с Шарпами никогда не будет просто или обычно! Его трясло, плакал беззвучно, но губы кривились, и вместо слов получались какие-то обрывки. Не пыталась облечь свои ощущения в слова, придать им форму — твердо убедилась, с той минуты, как тишину ночи разорвал его стон, что не может и не хочет оставлять Томаса наедине с его болью. Интуитивно осознавала, почему делал то, что делал. Он не был жесток или патологичен. Только очень, очень несчастен, и очень одинок. Шипящая кровь, как глина под ногами, требовала своего исхода, брат с сестрой подбирались, ощетинивались, объединялись в неразделимое целое, против своих страданий Длинными сумрачными вечерами, подобными сегодняшнему, ветер летел прямо на детей, и они тушили свою свечку, чтобы сберечь ее подольше. Впрочем, она и не была нужна им — привыкали к холоду, забывали о пустых желудках. Одаренная умением тонко чувствовать, в целом, представляла, что такое никому ненужность и какие странные, некрасивые порой поступки совершают, чтобы спастись от нее. Если честно, она тоже одинока — рано потеряв маму, чтила отца. Цеплялась за дружбу с Аланом, обрела его помощь, но на вещи никогда не смотрели через один бинокль… Муж сидел, опустив голову и глядя в пол. Очевидно, сама мысль о том, что она стоит у его ложа, казалась столь невероятной, иллюзорной, что не реагировал на ее прикосновение. Вбирал в себя дивный образ, взмах ресниц, вьющиеся светлые пряди, нервный румянец щек. Это больше, чем любовь. Больше, чем преклонение. У его поступка сдаться властям, была причина, пусть недостаточно веская, но естественная. Он не герой, просто впервые в жизни полюбил и не совладал бы с собой, теряя жену. И один знал, чего ему это стоило. Эдит ахнула и вдруг, позабыв обо всем, наклонилась вперед. Да, самоубийство, медленное, красивое и изощренное. Может, только так и можно выжить — погибая от любви? Первый поцелуй надежды, который позволили себе. Раньше… раньше были только безнадежные с ее стороны и бессмысленные поцелуи в лоб с его. А сейчас… Англичанин медленно приходил в себя, выныривая из полубреда. Желал подняться, с трудом выпутаться из одеяла, но, видимо, сил так у него не было. Что сделала эта неделя с ним? В какую жуткую развалину превратился всегда элегантный джентльмен? — Нет, нет! — сопротивляться ей бесполезно. Когда-то называли хрупкой, синонимом невинности и чистоты. Когда-то она сама понимала себя лучше любых знакомых, и в сознании был порядок: никаких противоречий. Теперь стала другой, повзрослела ровно в той мере, в какой и было надо, чтобы стать из породы тех молодых женщин, которые еще не разочаровались в бытии как таковом, но уже исполнились горечи. Передвинулся слегка, чтобы устроилась поудобнее. Она удовлетворенно вздохнула, чуть прижавшись к нему. Сколько раз в ночи бедолага изгонял и снова призывал воспоминание о том, какие они густые, какими нежными колечками зототые кудри ложатся на шею у нее за ухом?.. Сколько раз нарушал молчание ночи звуком ее имени — шепотом, произнесенным как молитва о чуде… О том, чтобы она, вопреки всему, все-таки оказалась рядом? Перед сном заставил себя выпить сладкой воды, потому что понимал, что, измученный голодом, не сможет больше ничего принять. Сначала не хотел и воду принимать, мука захватила, но постепенно отпустила. Он провалился в сон без сновидений, в исцеляющий сон, заставляющий жить. И его истощенный организм принял его с ликованием и наполнял каждую его частичку новой силой. Леди отложила книгу, оборвала чтение вслух. Энергия пара для перемещения поршня в герметичной камере или цилиндре, конечно, интересна, но смысл и содержание ей дает только человек. И если баронет не верил в себя, в призвание и талант, в него верила юная супруга. В его добро, в улыбку, такую нежную и такую красивую вопреки здравому смыслу. Теперь ее владения состояли из нескольких закрытых шкафов, печи, шкафчика с полками, заполненными всевозможными банками и коробками. Иногда косилась, ощущая потребность разобрать их все, полагая, что многое можно выбросить. Но она не решилась на столь радикальные действия. Напольные часы, тихонько тикающие в углу, начищенные кастрюли и ковшики, висящие на крючках, теперь все в доме по-иному. Готовила прескверно, по замечаниям доктора, у сэра Томаса есть все основания занедужить при такой хозяюшке. Эдит видела, как он морщится при ходьбе и как опирается, но держалась в стороне от намека на его слабость. И потому лишь нервно кусалась, беспокоясь за него. Только имея все ключи, представляла, насколько Аллердэйл запущен. Причудливые рисунки на стенах, нарисованные углем и мелом, — какие-то карты и планы, исчерченные крестиками. Игры разума, держать все потайные проходы, и относительно новые линии, значащие, что более в этот коридор сворачивать не следует, так как теперь там еще свежий завал. Прошла мимо огромных колес каких-то неведомых машин, пролезла, прижимая покрепче к себе наброшенный на плечи платок, через лабиринт перекрещенных деревянных балок. Границы всегда были достаточно надежно защищены от чужих, и форма этой защиты была разнообразной: начиная от ловушек в полу и заканчивая внезапно падающими тяжелыми блоками. Впрочем, безопасный путь указан еще в ее первый день: пролезть через гротескные загромождения, пройти до самого края местной страны «чудес», ступая по аллее. Она всегда ежилась, почившие Шарпы взирали с портретов на богачку огромными драконами, изрыгающими пламя. Легка и осторожна, будто бы ступала по тонкому льду, грозящему тотчас же проломиться при одном лишь неверном шаге. Впрочем, все приключения и были этой ходьбой по краю бездны… А потом она подобрала юбки и побежала, обуреваемая страхом: дверь отворилась, безумная, летящая и злая, как январьская метель, отчаянная, как итальянская тарантелла, привидение скользит легко и свободно, так, что зеркала не успевают отразить его. Черный кашемир обнимает белые кружева платья, целый мир разбивается на тысячи осыпающихся звезд. Поистине злая шутка судьбы — то, что свела с подобным нравственным уродством. Казалось, в ней не было ничего человеческого. Только тьма. И Люсиль питалась этой тьмой. «Вот оно, истинное зло, — думалось бы всякому, — эта бледная, сверхутонченная и опасная женщина, далеко вышла за пределы обычных законов морали, и не пыталась найти контакт со всей Вселенной, чтобы вырваться из царства своих оргий…» Двум параллельным мирам — Похоти и Божественного — слиться не дано никогда. Если бы когда-нибудь кто-нибудь смог приручить одно из таких созданий, при этом хорошо понимая, что составляет духовную основу их существования, и не испытывая страха ни перед ними, ни перед силами, которые послали их, то, веротяно, и не осталось бы больше ни жестокости, ни страха. Ее силуэт и раскраска лица отдавали дань тому, что лежало за гранью живого мира, — миру духов. Они с американкой стали заклятыми врагами. И теперь это уже не прервать. Эдит сглотнула, ее язык прилип к нёбу. Такие тени, когда обитают рядом, пусть — легкие, легче тумана, который развеивает утреннее солнце, способны вырасти, превратиться в чудовищ, что убивают браки, убивают мечту и счастье, ради которого люди и приходят на эту грешную землю. Зверь, способный уничтожить любого, кто перейдет дорогу. Каждый удар был похож на взмах шпаги. Под ней трещала одежда и оголялись кости… Томас ощущал себя пьяным, хотя и не брал в рот, моряком на палубе корабля, раскачивающегося в шторм, хотя о штормах и кораблях имел представление лишь из книг. Храбрился, но его состояние весьма далеко от идеала: когда пытается вдохнуть, толстые прутья ребер сдавливают его, как сдавливают стены невинного узника, приговоренного к пожизненному заключению в одиночной камере. С трудом разлепил веки, думая, как скрыть, что его потряхивает от озноба. Он огляделся, но мир всё еще плыл перед глазами, похожий на детскую игрушку, где картинка сменяется картинкой и они наслаиваются друг на друга, превращая пейзаж в мешанину предметов и оттенков. Разве может воплощение ужаса и греха, которым он всегда являлся, оказаться вдруг столь угодным небесам, чтобы ему было дозволено коснуться ангела? Может быть, он забыл, как девочка в брезгливом омерзении воротила носик, какими острыми эпитетами награждала? Нет, ничего этого он не забыл и все заслужил. Он помнил все, что было хоть как-то связано с его маленькой богиней — ее конфеты, марку пудры, цветные ленточки на платье, которое надела вчера, и как поступит усатый господин из романа. Ах… Сколько бессмысленных невинных мелочей! Страсти его пленяли. Такое не могло быть во сне, лишенном плотской нужды, где ничего, кроме медленно уплывающих назад кисельных клочьев, сияющих… без предела. Во сне она не стала бы настойчиво раздвигать языком его губы. И не стал бы отвечать, не услышал бы короткий, на кошачье мурлыканье довольный тон. Не осмелился делить с ней кровать, пусть и весьма благочестиво. Не почувствовал бы, как участилось ее дыхание, а собственное тело не стала бы бить предательская дрожь, и не напрягся бы каждый мускул. На самом же деле их желания были совсем иные, но они, следуя установленной традиции, как бы выполняли торжественный ритуал. Он соглашался пройти через галантное испытание, срок коего определяла дама; от нее зависело, будет ли оно длиться бесконечно или от этого откажутся сразу. Окончательно примириться с действительностью мешало безгласие. Грустно кивнула, и протянула ему запястье, свое хрупкое запястье, которое, как птичка, скользнула в ладонь баронета. Потом их пальцы пошевелились, сплелись, слились воедино, и за это тихое спокойствие был ей благодарен. Жест не возлюбленной, но друга. И в какой-то мере это было для него теперь важнее, чем любовь. В разгар своего представления Буффало всегда знал, что способен вскружить глупышку — обмануть, увлечь, заворожить и поразить ее так, что пойдет на его призыв со взглядом, мутным от желания. Но тогда он даже не задумывался о том, что когда-нибудь станут мирно сидеть рука об руку, после всех тайн доверять друг другу. Не мог понять, как началось и что именно с ним произошло, вдруг осознал, где должен быть. Увидел вспышки света, неясные пятна, — то опускающиеся, то поднимающиеся в странном карнавале движений. Что-то плывущее и красное. Будто ядовитая змея заползла в грудь и теперь извивалась голодной гадюкой. Недопустимая внезапная слабость, за которую он проклинал себя и благодарил Небо, растревожила и подарила ему сомнение, великое спасение. Камень покатился вниз, и его стук эхом раздавался в черноте. Забывая обо всем, нырнул в глубь теней, вкус ее был такой богатый, насыщенный, опиумный… Какой-то психопат в безумной ярости вызвал кровавые кошмары, совсем не сказки из пыльной книги. Безумие реально, смертоносно. И каким-то образом в Аллердэйл проникла ее дьявольская сестра. Ни крест, ни отповедь отцов цекви не сдерживали, ничто не препятствовало ей на скользком пути к удовольствию, пагубному и извращенному. Возможно, ей просто хотелось убивать, безразлично и красиво. Движения, походка — все было словно в идеально отлаженном механизме, плавно и четко. Пришла напомнить, кто на самом деле, насколько слаб и где ему место. И ясно, не суждено встретить Эдит вновь, не сделай что-нибудь. Она следовала повсюду, словно добрый хранитель, пробуждала милостью и убаюкивала колыбельными, каких никогда не пела мать. Невыносимо прекрасная, с ней хорошо поделиться радостью или сомнениями, поддержать или утешить. Она совершенна, и готов отдать все время и пространство ради возможности остаться рядом с ней настоящей, живой, из плоти и крови, с лучистыми глазами изумленного ребенка и светлым локоном у щеки. — Люсиль…прек... ра... ти… СТОЙ! — не громче хрипа умирающего, звучал как приказ, содержащий немыслимое могущество и небывалую силу. И фантом подчинилась, замерла, парализованная, вглядываясь в пульсирующие волны вокруг. Осеняя символическим присутствием большую гостиную, значила теперь не больше любой потемневшей от вечной сырости картины. Она была лишь предметом интерьера. Выпустил из легких весь воздух, побелел, едва не падая. Кровь заливала Томасу горло.