Un peu de folie

Утро было холодным, луга вокруг города покрыл тонкий слой инея. От реки поднимались клубы густого тумана. В церкви вознесения отзвонили к утренней молитве. Несмотря на ранний час, собралась большая толпа. Да, к началу века, графство резко обнищало, богатый и красивый город в провинции превратился бездельников, страшащихся инноваций. Респектабельная публика потянулась в столицу, в Лондон, а в покинутые особняки набились обездоленные. Воистину было немало причин избегать Камберленд и выбрать иной маршрут. С наступлением весны, когда запасы почти иссякли, поселилось отчаяние. Люди расползались по углам и, кутаясь в плащи и одеяла, пытались спастись от холода. Все началось с непогоды и нескольких месяцев неурожая, а переросло в целое сумасшествие, и каждый обвинял каждого. Слухи о колдовстве или дьявольском промысле расползались быстрее запаха нечистот. Перевозчики, торговцы, меховщики, мельники, кожевники, гончары и портные… суровые, в своей одежде словно вернулись из прежних времен, когда под пытками подозреваемые сознавались, что насылали град, летали на метле, оскверняли причастие. Необходимо было, чтобы кто-то признался и принял всю вину на себя. Так или иначе, страдания города только на руку Блумфильду. Не правда ли, если хочешь выяснить, кто стоит за каким-то происшествием, подумай, кому оно выгодно. В чьих интересах? Все равно, связано ли положение как-то с закрытием ветхих шахт, с тем, что Аллердейл, на протяжении двух веков бывший баронетской резиденцией, перешел во владение хозяина, не имевшего ни способностей, ни средств для содержания такой обременительной собственности или нет, был надежный способ вернуть его городу спокойствие: злодея надо найти и уничтожить. Речь вовсе не шла о том, виновен ли преступник или нет, — благополучие прежде всего. Коротенькое разбирательство, и снова наступит мир. Мир, которого все ждали с таким нетерпением. Одна мысль неотступно преследовала Грэга: «Красного цвета будет ещё больше, ещё больше!» Неотвратимость происходящего и ожидание того, чему ещё только предстояло свершиться, щекотало нервы, как поднесённый к виску револьвер, заряженный всего одним патроном. Соленый привкус, и Грэг тонул и задыхался в море этого дразнящего и мертвого запаха, чувствовал себя побежденным, растоптанным. Упивался, с наслаждением глядя, как лезвия даже самых острых ножей не в силах достать упрямство, как покрывается ледяной коркой мокрая одежда и как замерзают, точно воск на свече, скопившиеся на пальцах капли,. Какое-то безумие, заглушило какое-то злое любопытство, больше похожее на животный инстинкт, чем на человеческое чувство. Наваждение, болезнь, одержимость — есть тысячи названий, и все они не смогут отразить и малой доли того, как ненавидит, как опаляются зараженные вены, словно йодный раствор, выплеснутый на свежий порез. Они с Томасом два грешника, и когда-нибудь их обязательно настигнет расплата. Пастор завел речь о другом. Говорил о ереси, говорил о том, как еретики и ведьмы смущают род человеческий. Завел долгую и нудную проповедь, глубоко ушел в цитаты из Библии, не подходя, к главному. Но было у уважаемого профессора вечности, чтобы слушать его хождения вокруг да около. Нынче же, заслушав доклад, пришёл в большое уныние. «Удивительно, — скрипел зубами — В самом деле удивительно, как это собрание жадно вслушивается в бессвязный истерический лепет. А ведь и правда — на многое ль сами способны? Кто из них мужчина, который бы воскликнул, mea culpa, что разорил себя и семью, а не слюнтяй, что обожает наблюдать за пытками, уставившись взглядом, одновременно злобным и боязливым, словно издали можно превратить его в крысу…» Все это тяготило, но тяготило его в ином отношении. И в самом деле, чествовать каких-то мещан, любезничать с какими-то работягами и все это проделывать на людях! Несомненно, это была одна из самых отвратительных личин, какую ему когда-либо приходилось одевать. Ещё тот «паучок» — прожорливый!.. Относился к своим задачам творчески: если наметит для себя какие-то, вцепится в них мёртвой хваткой — не оторвёшь. Был в курсе дел своих врагов, отношений, политических взглядов, личных предпочтений, привычек, навыков, вкусов, слабостей, наследственных болезней, тайных пристрастий, интриг и обид. Знал, чем они дышат, о чём думают в тот или иной момент, что говорят, какие интриги плетутся вокруг них, какие сплетни о них распускают и насколько эти слухи соответствуют действительности. О каждом из них знал абсолютно всё, и даже более того, чего они сами в себе не находили, во сне не видели и даже предполагать не могли. Ну или думал, что знает. Давка, нетерпение, возникающие из-за пустячных ссор, будь то соседство слишком острого локтя или подбитого гвоздями башмака, усталость от долгого ожидания, и все вместе взятое придавало ропоту запертой, стиснутой, сдавленной, задыхающейся толпы едкий и горький привкус. Только и слышно было, что проклятия и сетования по адресу стужи, жары, скверной погоды, налогов, закрытой двери, открытого окна, и все это получало мелкие, булавочные уколы. Пролог оборвался на полуслове, все головы повернулись к директору, а тот, нисколько не смутившись и видя в этом происшествии лишь подходящий случай собрать жатву, искусил, обвившись, словно змея, вокруг своей капители. — Шарп! — единым вздохом ответила толпа. Нетерпение толпы сменилось гневом. Теперь, когда ее желание исполнено, она не обращает на слякоть, холод никакого внимания. Вот он, вечный закон прилива и отлива народного благоволения. Тот, кому случалось бросить камень в болото с лягушками или выстрелом из ружья вспугнуть стаю птиц, легко вообразит себе, какое впечатление вызвали слова, как вспышка молнии, среди аудитории. Она вздрогнула, словно било электрическим током, впала в совершенное неистовство, из уст каждого вырывался вопль, который не был слышен потому, чтобы его заглушал общий шум. Всю третью неделю апреля сэр Томас находился под присмотром одного из самых лучших и самых опытных докторов, не один раз доказавшим свое профессиональное искусство. Дело в том, что после того, как влюбленная пара в ту злополучную ночь поднялась из темных и мрачных коридоров, баронет почувствовал мгновенное ухудшение здоровья. Он изменился в лице, веки дрогнули, изо рта вытек последний сгусток крови, дышать становилось все труднее. Ничего не видел, хотя и открывал глаза. Клеймом чернели пятна на запястьях, обугливая плоть. Алан Макмайкл как никогда терзался между нелюбовью к отдельным экземплярам истинно английской наружности и своей совестью. Пронзительный и резкий крик ночной птицы и шелест незримых крыльев где-то высоко меж облетевших крон. Снежинки на волосах сверкают в лунном свете холодными искрами, словно бриллианты невесомой призрачной диадемы. И Эдит сияет еще ярче, когда устроилась рядом с мужем, когда он поднял руку и погладил прядь ее волос: «все хорошо, мне ничуть не больно…» Румянец заиграл на нежной белой щечке, восторженно вымолвила дорогое имя, чтобы убедиться — не чудится ли все это, и англичанин больше не бредит или не смотрит в пустоту, не узнавая окружающих. Оказалось — не чудится. Девушка была несказанно рада. Наверное, стоило беззаботно улыбнуться и, воскликнув: «Счастливчик!», забыть о нем и спокойно слушать дальше… Но Макмайкл не мог перестать чувствовать эту жгучую, ядовитую зависть, хоть и понимал, что это глупо, стыдно и низко — ревновать. Тем более что во всем мире нет человека, имеющего меньше прав на ревность, чем он к нежному, прелестному существу и другу… И как бы ни пытался заставить себя смириться, сводит с ума мысль о том, что кто-то другой любуется игрой ослепительного внутреннего света в очах грациозной феи, считает своей. Еще тяжелее эту непосильную ревность делает мысль о том, что британец достоин того святого, небесного счастья — любить мисс Кушинг и получить в ответ любовь, ее прекрасное, непорочное сердце. А он, он не смог заслужить этого, что бы ни делал. Свадьба ни в чем не изменила похоронного настроя. Широко распахнутые двери роскошного бального зала, похожего скорее на дворец какого-то олимпийского божества, чем на комнату в доме простого смертного: божественная музыка, солнечная паутина искрящихся гирлянд на кованых канделябрах отражается золотыми звездами в натертом до зеркального блеска паркете, веселые голоса гостей, и радужное кружение танцующих пар, и вспыхивают каменья блистательных дам, и голубой сигарный дымок добавляет свои горьковато-терпкие ноты в этот искрящийся туман веселья и радостных предвкушений. Решительно он выступил в поддержку Юнис, давая согласие на брак. А затем, когда пришло время первого тоста, поднял бокал, коротко поздравил Джонатана, упредил тем, что вверяет ему самое большое сокровище. Поздравления, звенящие аккорды первых тактов фокстрота, венского вальса и кадрили, кружащий голову счастливый восторг танцев — в этой безумной и чудесной круговерти исчез весь мир, и никогда еще ни один праздник не приносил столько горечи. Направлялся в отель, сжимая еще не читанную газету, когда быстрый, но неровный, рваный звук удаляющихся шагов донесся до из серого лабиринта ночных улиц. Отвлек от печальных неудач глухой стон, раздавшийся откуда-то сбоку. Обернувшись, увидел, что светловолосая девушка очнулась и пытается подняться, но дрожащие ноги, прикрытые грязной юбкой, совсем не держат ее. Ограбили, или пытались… Незнакомка отчаянно вскрикнула и отшатнулась, налетев спиной на стену. — Успокойтесь, успокойтесь, я не причиню Вам вреда… — забормотал, осторожно дотрагиваясь. И в самом деле перестала пятиться. Глядя в ее темные зрачки, подумал, что она слишком напугана, чтобы быть способной поверить в реальность всего произошедшего. Хотела сказать что-то, но дрожащие губы не слушались. — Я хочу домой, домой… — еле слышно пролепетала, прижимая трясущиеся руки ко рту, — Домой… — Где вы живете? Я провожу вас, мисс… — произнес, уже и сам не понимая, зачем ввязался во все это. Но и бросить, оставить одну, слишком подло. Изображать из себя рыцаря несчастных девиц в беде, значит, таков удел? Посмотрела с недоверчивой неуверенностью, но то, что она согласится, знал еще до того, как произнесла: — Джейн Бакстер… Неподалеку, через две улицы… — она задохнулась словами и разрыдалась. Реакция на пережитый ужас. Странно еще, что она не наступала так долго. Смелая девушка. Она продолжала плакать, слезы блестели на ее прижатых к лицу пальцах, плечики дрожали от рыданий, а доктор вдруг почувствовал, как он низко опустился, когда на естественный страх, человеческую слабость и нормальную беззащитность взирает цинично, едва ли не буднично. — Все порядке, успокойтесь! — утвердительно протянул было к ней руку, но так и не решившись обнять ее. И тут она, стиснув мокрыми от слез пальцами, отчаянно всхлипнула и уткнулась лицом ему в грудь, что-то неразборчиво шепча сквозь слезы. Достаточно было бы мимолетного волевого усилия, чтобы остановить эти бурные рыдания, но, пожалуй, было… приятно вот так стоять, обнимая эту слабую, несчастную девочку, по странному стечению обстоятельств ищущую утешения у того, кого не представляла и часа назад. — Спасибо… — вдруг сказала она глухим после плача голосом, опустив взгляд. Она была так мала, юрка и худа, что казалось, будто напротив стоит почти ребенок. Золотистые, растрепавшиеся косы, некогда затейливо уложенные на аккуратно сидящей на длинной красивой шее головке. — За что? — вырвалось у Алана прежде, чем сумел придумать что-то более вразумительное. Вместо ответа посмотрела и спросила: — Вы ведь проводите меня?.. Ох, да Вы сам совсем замерзли, сударь! Идемте скорее, скорее, я угощу чаем! Нравится с кардамоном? Пока молоденькая Джейн хлопотала с булочками, ответственно водружая на поднос чайник, две чашки, сахарницу, развернул газету… В те мгновения, когда он впал в шок, тяжесть свершившегося каким-то образом уменьшилась, так что бедняга мог представить алчные языки огня. «Господи, спаси их души!» Видел треск и рев пламени, корчившиеся в последних муках тела, объятые пламенем, пока дыхание не выжгло из их легких. Нутро бешено колотилось, жар будто самому ударил ему в лицо, кожа на носу высохла и словно чересчур натянулась на костях. «Чудовищное злодеяние! Трагедия поразила умы жителей Камберленда. Увы, случай распорядился так, что на этой земле навсегда останется страшный кровавый след ужаса и скорби. Чернее преступлений Тиберия, Калигулы, Нерона, навечно лишенный небесного милосердия, сэр Томас Шарп казнил, сжег себя и юную супругу, удовлетворив свою противоестественную страсть к убийствам!» «По ночам в одном из башенных окон горел таинственный свет, и оттуда доносились ужасные и пронзительные крики. Аллердейл Холл располагался не в лесистой или горной местности, а на шахтах, из которых как бы вырастали его стены, зловеще вздымались в полупрозрачной дымке. Холодный склеп под сводами, поддерживаемыми полуразрушенными колоннами.» «Обо всех подробностях развития устрашающей связи и жертвенности американской промышленницы и аристократа читайте на стр. 4. Профессор госпиталя Святой Марии, врачеватель душ, Блумфильд охотно поделился секретами с нашим корреспондентом. Предполагается, что одурманенная девушка сама не отдавала себе отчета в происходящем…» «Полиция, занявшаяся расследованием, призывает сохранять спокойствие и проявлять бдительность, несмотря на то, что сам преступник вряд ли еще когда-либо совершит нечто подобное. Кольцо с руки злоумышленника, ставшего жертвой своего же плана, было найдено спустя несколько часов, после того, как пожар был потушен. Присутствующий при этом судебно-медицинский эксперт, белый как бумага, делать заявления пока не спешит. Но мажордом погибших, мистер Финли, бренный прах опознал»