Un peu de folie

Темный дом, безлистный сад, холодный ветер, который с обманом жмется к лицу. Приоткрытая дверь на террасу. Пустые комнаты — одна за другой, освещенные наспех зажженной свечой. В каждую страшно заглянуть, страшно позвать по имени — вдруг он не здесь, не сможет ответить? Да, все так, и, вроде бы, ничего не изменилось — тучи сгущались, готовые разрыдаться у нее над головой, вихрь бесновался, сгибал чахлые деревья, что росли совсем близко поместью, и лампы на каменных стенах гасли одна за другой, отчего сжималось нутро, и страх накатывал липкими волнами, заползая змеями в сердце. Удивительно, как сильно меняются впечатления от мест и людей в зависимости от того, с каким настроением на них смотришь! Холл пугал вязкой бурой гнилью, напоминая человеку, что его век недолог. И непрерывно сыплются шорохи, заставляя людей просыпаться среди ночи, разбуженных неясной тревогой, что рядом ходит кто-то невидимый. Ходит, задевая рукавами окна и насыпая на порог, на дорожки и лужи колкую паутину боли. И так по кругу, год за годом, без зимы, без весны, без жизнерадостного лета. Для существ этих, с костлявыми руками, набухшими сосудами, чернеющей утробой, распиленным по суставам конечностям, осень — единственно нормальное время года, единственно нормальная погода. Однако, Эдит, бледной, потухшей, жилось гораздо лучше. Сияла, в движениях появилась удивительная легкость, даже платье и шляпка на ней сидели как-то по-особенному — не кокетливо, конечно, но с какой-то новой элегантностью. Влюбленную женщину, пусть и неосознанно, легко угадать по походке даже со спины: плечи, бедра, поступь. Не могла разобраться в своих чувствах, не знала, как объяснить, если ее спросят, почему сейчас так хорошо и спокойно. Всегда можно выпустить воробьиную стайку сплетен, что будут перелетать от дома к дому, пока не достигнут ушей тех, о ком судачат. А леди, казалось, и не слышала вовсе ни сплетен, ни слухов, ни грязных намеков, не видела презрительных взглядов, точно вся грязь беспомощно стекала с нее, не прилипая, не пачкая. Она была слишком хороша для всего этого. Мрачный безумец, который пугал ее до полусмерти, не давал спокойно вздохнуть, пичкал ядом и сладкими сказками. Созданный для полутеней, для полной тишины и тоски.…. Но никого иного не алкала, никто не был нужен… Опустив взгляд, дрогнула: темные чернила на белоснежной бумаге казались сгустком запекшейся крови. Поспешно промокнула кляксу, потом поднесла промокательную бумагу к очкам. Жидкость быстро разбегалась по волокнам: сперва тонкой паутиной, затем напоминая очертания человеческой ладони, потом она наконец застыла, приняв форму кленового листка, подхваченного ветром и летящего навстречу земле… Бедный Томас! На его долю выпали испытания, весь ужас которых не могла себе даже представить. Совершенные прежде преступления могли быть ему прощены Богом, хотя бы потому, что его страдания искупили их. Но стал злодеем — не ради себя, не ради собственной выгоды. Нет, сознательно пожертвовал спасением для того, чтобы защитить… Ее! Будь он слабым, каким казался всегда, он не смог бы сделать этого. Разум и стыдливость капитулируют, отступает страх. Не величественная, но пустая химера, которую мог развеять в дым любой мало-мальски серьёзный довод, — нет, то была твёрдо стоящая на ногах реальность. Только какое-то мечтательное желание, потому что приносит облегчение, приносит блаженство. И разве можно злиться на выражение ясных глаз с детской наивностью и верой в чудо? За эти две недели смогли выдохнуть: Люсиль не появлялась. Оставалось только принять правила странной игры в нормальную жизнь, будто они обычные люди. Твари, подобные сестрице, едят рассудок, набивают могилы грешниками. Бешенству их нет конца: в припадке ярости начинают копошиться, как жуки, ползут, пресмыкаясь, подкрадываются, просачиваются и начинают вершить дела. Меркнут все луны и мутнеют все светлые воды. Они просеивают человеческое смятение, дабы отловить души. И Томас… впервые приказал. Огромный, мощный, длящийся и длящийся, летящий сквозь воздух раскаленным ножом, звук вонзался, парализуя и одновременно вызывая желание бежать как можно дальше. Фантом, повторенная несчетное число раз, слепо вытянувшись, идет. Зрачки широко открыты — что видит она? Что влечет, что пугает? Вот остановилась как вкопанная, развернулась, пытается убежать, вырваться… Ее рот распахнулся в крике, точно поджаривалась в пламени Страшного Суда, и шла к нему сквозь мглу ночи и желтые отсветы фонарей, похожие в своих одеяниях на мотыльков, спешащих на огонь, но ничего не слышно, будто зеркальный туман выпил весь выпущенный крик и спокойно переварил в своих искрах. Баронет едва стоял, чуть согнувшись и еле переставляя ноги, с его рубахи каплями крови стекало на землю бесполезное сейчас, фантастическое пламя. Страдание завладело им, заставив рухнуть на колени и судорожно обхватить голову. — Что… — пролепетала Эдит. С трудом осознавала происходящее. — Что ты сделал… — Я… — начал мужчина, но тут же был прерван приступом кашля. Девушка не знала, как помочь ему. Да и могла ли она?.. Как-то ласково погладила по спине, будто бы призывая перестать закрываться от нее. Колотила дрожь, и осторожно присела рядом, прижимаясь к его спине щекой. Жар страстей опалял, холод мрака — леденил, а меж жаром и льдом была плоть ее несчастного мужа. Почти ласковый шорох, и не отличить — то ли легкая ткань превратилась в эту лебединую шкурку, то ли персты стали крыльями. Откуда взялась эта обжигающая мертвенная белизна? От саванов, что тлеют в твердой, как камень, земле, среди щепок и червей, от облаков, повидавших на своем пути зелень джунглей и снежную пустошь? От всех свадебных нарядов в мире, из кипенной белоснежности которых прорастает невинность? Или то было эхо страшных легенд? Издав что-то тихое, среднее между стоном и шелестом, он робко нагнулся ещё чуть ниже, почти уткнувшись в неё носом, но на самом деле так и не коснувшись её. Они трепетали и смотрели прямо друг на друга. «Не бойся, пожалуйста…» Суетливо притянулся, на мгновение ослепила глубокая нежность Шарпа. Наверное, он сам не сознает, до какой степени его выдает. Ему не нужно даже повторять свои слова о том, что он любит ее и готов был всю жизнь провести вдали от нее, ни о чем не прося и ни на что не надеясь — его жесты говорили об этом совершенно ясно. Ласка была такой искренней, такой живой, единственно живой… Аллердейл, Вселенная в миниатюре, со своими правителями, кривое отражение Эдема, в котором добро и зло познаны, пожалуй, слишком досконально, изучены вдоль и поперек и вывешены, подобно знаменам, на веревках, натянутых между домами. И тот, кто вкусил от древа невинности, бежит отсюда навсегда, если, конечно, его отпустит дьявол, стоящий на страже своего королевства. Забывая обо всем, Эдит ныряла в глубь мира теней. Вкус темноты был такой богатый, насыщенный, и с удовольствием смаковала этот опиум. Во время трапезы поднесла чашку к губам и сделала глоток кофе. Она откусила кусочек от своего крошечного глазированного грушевого пирожного, печальный выдох отлетел. Ультиматум жизни или смерти, свои нормы, преступные для большинства, вынудили её отказаться от мягкой уютности, покоя, где, ни одна ведьма не посмеет приблизиться к дому, которого охраняет ангел. Осталась среди монстров с щупальцами, непременно завязывавшимися в гигантский нервный узел, в скользящий узел на петле, скручиваясь двойным узлом у шеи, чтобы спасти того, кто позволил ей высоко взлететь, поднял с земли. Маленькие городки. Как похожи, разбросанные тут и там по миру, рассеянные щедрой рукой, словно разлученные в детстве близнецы: тихие улицы, сонный воздух, тенистые аллеи, непременная речка на окраине. Или горы. Или темный лес. Страх и ненависть пожирали от окраин к центру. Вчерашним вечером, как говорил Финли, в трактирах слышалось дурное. Американка, дитя капитала, уложить в сознании не могла: в эпоху фабрик, дорог, инженерии речь шла о поклонении Сатане, оргиях ведьм и ритуальных убийствах! После всех эпидемий, разорений и непогоды настроения были накалены до предела. Город сидел на пороховой бочке, и баронет мог стать горящим фитилем. Догмы играют с судьбами злые шутки. Законы нещадно коверкают, молва разбазаривает человека, как будто продает его на рынке по частям. Люди — марионетки в руках времени. В руках религии, общества, природы. Беда заключается в том, что они не могут быть счастливы, являясь теми, кто они есть. Самые жестокие существа на свете, ненавидят тех, кто владеет всеми тремя богатствами сразу: красотой, молодостью, состоянием. Голоса менее зажиточных горожан, простых крестьян, служанок и рабочих и против нее, златовласой феи… Ей мало кто радовался. Многие полагали теперь, что она — не сумасшедшая юродивая, но в сговоре с Вельзевулом. Верили также, что красота ее досталась ей не иначе как после темных ритуалов с супругом. Хотя были среди них и хозяйки трактиров, и жены судей. Позор, который навсегда сохранится в книгах по истории. С отъезжей части доносились проклятия. Сначала они были едва уловимы — невнятные голоса, тихие и грозные, словно гул стаи разгневанных пчел. Снаружи что-то случилось. Но она слишком устала, чтобы идти к окну и выглядывать. Затем стали ближе, послышался топот. В гомоне Эдит различала имя. У бедняжки потемнело все, она осела на пол. Наконец придя в себя, увидела сквозь красную пелену баронета. Он стоял у окна, почти вплотную к тяжелым красным шторам. На улице сгустились сумерки, но это, в принципе, не имело значения. В этой комнате всегда царили сумерки — мрачный, серый полумрак, который за весь день даже солнечные лучи не могли разогнать. Костяшки его разбиты — последствия выбора, серьезного решения. Да, уступка, говорит себе. Такова цена свободы. Каждое стекло дома отбрасывает копья света, которые незримо пронзают тело и застревают в глубине. Выискивают сердце, душу, легкие, замораживают вены, кромсают нервы…. Довольно медлить, иначе ему не хватит воли! Резко повернулся, опалив неистовым зеленым пламенем глаз. Странно, раньше не замечала, чтобы глаза были такими зелеными, а сейчас они просто светились в полумраке комнаты, как две плошки. Губы изгибались судорожным оскалом, руки шарили в воздухе, скрючившись. Он сделал ещё шаг вперед, встав прямо перед ней. Затем очень медленно поднял руку. Когда его пальцы, наконец, дотронулись, через платье чувствовала, как дрожит, его прикосновение было едва ощутимо. Томас слегка нагнулся к ней. — Послушай! Должна идти… Лифт отвезет вниз, в шахты, там есть выход. Его вердикт звучал совсем как реквием. Господи, мужчины! И почему в их роде столько упертости, крайности и колоссальной жертвенности? А ты, дорогая, будь рядом, безвольно смотри, как Он мучается! Девушка озиралась вокруг, как затравленное животное. Не могла поверить, что снова повторяет свою прежнюю ошибку. — Нет!.. — сквозь слезы прошептала она. — Иначе снова потеряю тебя. Его уста неожиданно мягкие и соленые, то ли от её слёз, то ли от собственных. И, не в силах выдержать о немого вопроса, не соображая, что делает, снова целует его. Но Шарп отвечает ей так неистово, будто отдает вместе с поцелуем свою жизнь. — Эдит, — просто и тихо сказал. Очи — всё такие же ясные, прекрасного цвета — смотрели на неё. В них плескалась невыносимая печаль и что-то, чему не знала названия, но что замечала и, когда они вдвоём гуляли по Буффало, и когда прятались от зимы в тесной комнатушке на почте. То, в чем ощущала свою, почти физическую потребность. «Найду, обязательно найду, только верь мне…» Она сделала несколько неуверенных шагов к распахнутым дверям; ее сердце бешено колотилось, хрип вырывался из легких. Но одолела себя, сгорбившись, и пошла по направлению к кабине лифта. Наемный экипаж медленно переезжал мост, направляясь на левый берег, к вокзалу. Миссис сидела, вжавшись в самой темный угол кареты — ей не хотелось, чтобы ее видели, и сама она ни на что не желала смотреть. Волосы ее были спутаны и небрежно заплетены в косу, веки окружены темными тенями. Линяя рта потрескалась и воспалилась, но для почившей не так и плохо. Ей нравилась вуаль, мягкая и благородная ткань, закрывающая, совершенно обезличивающая. Ничто не может тронуть ее. Никто не сможет убить Томаса, ведь они оба прекрасно мертвы… Боль была такой, словно душу выдирают из тела. Обстоятельства забирали его юность, его память, все, что было у него. Что плебеи, явившиеся с топорами, что знают о истинном величии? О благородстве духа? О предках, живших двести, триста, четыреста лет назад… Таинственный, темный, вязкий и немой, особняк пока еще только не служил разве что официальной усыпальницей. Хотя, с тем, что они скрывали, это была и тюрьма и могильный склеп, а иногда и то и другое вместе. Подвалы здания представляли собой второе здание, куда спускались, вместо того чтобы подниматься; подземные этажи этих подвалов соприкасались с громадой наземных этажей так же, как соприкасаются отраженные в озере прибрежные леса и горы с подножием настоящих лесов и гор. Если какое-либо несчастное существо попадало туда, то должно было сказать прости свету, воздуху, минутной радости. Обвел взглядом просторную столовую, этой значительности была странная красота, трагичная, обреченная, довлеющие стены, увешанные портретами дам и вельмож прошлого века, там были его прадед и дед, их жены, их племянники… и его мать, очень молодая, почти девочка, стройная, строгая, с замкнутым серьезным лицом и обнаженными плечами… В смятении оглянулся на тот двойной извилистый путь, которым рок предопределил пройти до перекрестка, где он безжалостно повалил с ног. Томас разразился жутким смехом и вдруг побледнел. Устал… Мечтал сам располагать собой, посвящать драгоценные часы на то, что интересно — а в итоге всегда лишь подчинялся. Хотел свободы — и не мог никогда сбежать… Он чувствовал, между ним и остальным миром будто бы проведена невидимая черта; за ней он делил свою избранность и свое одиночество. Никто не может ему помочь, никто не понимает и не принимает его, кроме Эдит. Безмятежный профиль Мадонны. Искрящиеся локоны… Это была звезда, замурованная в лед, украденная у неба. И она дарила милость людям, пришедшим на нее посмотреть. Подобно горному роднику, изливала она сияние, отвечая Солнцу, не видя никого, кроме него, впитывая глазами яркую желтизну последних лучей и отдавая холодную голубую свежесть. Растерянный, потрясенный, слепой и дикий, подобно ночной птице, вспугнутой и преследуемой среди бела дня охотниками, он не понимал более, где он, что с ним, но твердо верил, что не будет его леди поруганной, оскверненной, оголенной, навек опозоренной. Если уж так надо — конец Шарпам, их тринадцатому баронету! Факел мгновенно пожег занавеси на окнах, подвески и шнуры, лёгкие деревянные переплеты для цветов. Балки крыши и потолков, простоявшие столетия вспыхивали, как облитые горючим маслом. Серебряные листы кровли плавились, низвергаясь ручьями жидкого металла на лестницы и плиты платформы, разбивались и, застывая, летели звонкими раскаленными лепешками. Титаническое пламя ревело и свистело, перекрывая вопли зевак. Он окунулся глубоко в природу вещей, вгляделся в самую мрачную сторону своей роковой удачи, этой разъедающей, ядовитой, полной ненависти, приведшей к виселице, ждущей на пороге Ада. Было ясным, что проклят сам, проклята земля, на которую ступит. Кошмар пожрет его на дорогах Европы, он будет как пустая постель, ночь напролет, как безлюдная хижина когда отворяешь дверь, как голые осенние деревья. Голос, тлен, подобный птицам, что улетают, крича, на юг, подобный ноябрьскому ветру и прибою у мрачных, угрюмых берегов. Но он готов страдать, ведь любимая шла к нему по размякшей глине, пачкая в ней подол. И она была счастлива все те свои десять метров.