Un peu de folie

Небольшая спальня укутана в полумрак. Лишь несколько свечей и пламя, пляшущее в камине, рассеивали темноту. Душевная привязанность к супруге — не экстаз слепого, дремучего язычника, ныне прозревшего, молящегося своему чистому, невинному божеству. Это была любовь, которая сделала его уязвимым, а потом и вовсе уничтожила, заставив совершить, наверное, самый благородный и, одновременно, самый честный поступок за всю его жизнь. Очень хорошо понимал, что в партнерстве кто-то должен идти на уступки. Так пусть это будет он. И это ничуть не означало ломаться, как потомственный баронет, все же слишком горд, чтобы становиться на колени, для титулованного честь родины, дома и имени — его собственная — нет, учился защищать милую Эдит. Конечно, все, что раньше мог и умел было чистым ребячеством, идиотские сантименты, порожденные извечной слабостью к романтике и эффектным жестам, эгоизмом, ослепляющим не хуже полуденного солнца, безвылазно гнил в своем подземелье и не имел ни малейшего понятия о происходящем вне стен этой роскошной гробницы! Люди совершают ошибки. Например он, идет по пути наименьшего сопротивления всегда, когда дело касается желаний. Это была его битва с самим собой… Глухо гремели снасти, когда отошли от английских берегов, с пенным шипением плескались у бортов прозрачные волны, ветер гудел в тугих парусах и одним непредсказуемым порывом нагло сорвал цилиндр. Россыпь причудливых скал вдалеке, легкая туманная пелена, пронзенная иголками мачт… От безграничной, безмерной свободы, внезапно открывшейся, кружилась голова и замирало сердце. Ловко забравшись прямо на бушприт, представил себя не то греческим Посейдоном, не то бессмертным дьяволом из матросских баек. Плотный шелк быстро вымок от брызг, закатал рукава. Наверное то, испытал бедняга тогда, можно назвать счастьем! Это было похоже на взрыв. Да-да, как бы банально это ни звучало! Всевластие диких стихий на обнаженной коже поразило, удивительная музыка мощным потоком захлестнула разум, казалось, весь мир, преобразившись, разорвал сковывавшие его цепи и распахнул настежь двери в другую, недоступную, неведомую прежде жизнь. Стремительной черной тенью летел над морской бездной, торжествующий, почти всесильный… — Я очень горжусь тобой! — пальчики осторожно коснулись. Медленно, словно бы девушка могла дернуться и убежать. Но этого не могло произойти. Все это — в прошлом. В далеком прошлом… Ее красота не увяла, напротив, стала куда более… небесной? Неземной? Да, так и было. Шарп точно бы задохнулся. От волнения. От эмоций. Внутри все напрягалось. Мягко провела вдоль его щеки, и Томас с надеждой целовал ее вновь. Словно бы обретал уверенность с каждым новым глубоким поцелуем, сладковато-горьким, тяжелым, таким, что от него наступало чувство падения в пустоту, какое бывает, если шагнуть с обрыва в поразительно теплую летнюю морскую воду… Да и сама забылась на несколько мгновений, и вот так стоит, стоит с закрытыми глазами и ласкает его, бесконечно глупа и бесконечно радостна от этой глупости. Он выпрямился, и улыбка скользнула по губам. Рассмеялась, фея обхватила его за шею, взъерошила локоны. Смотрел блестящими ясным очами, как юноша, только что постигший радость первого уединения. Вдруг затрепетала, дернулась, понимая, что за нарочитой ребячливостью лежат желания взрослого мужчины, вспомнила строку из «Дона Жуана» — «Сплетение тел, беззащитных в молчании». Но никогда не сделал бы против ее воли и своей совести. — Свадебное путешествие — всегда чудесно. Ух, как мы резвились с моей старушкой лет двадцать назад! — капитан-француз по-доброму расхохатался на пылкость их сердец. И стал забывать все дурное, ту реальность со страстью, печалью, надломленной тоской и еще что-то непонятным, когда тихий, почти беззвучный стон падает с оледеневших уст, каяться не имеет смысла, отступил на шаг, все еще держась за запястья, и измученным голосом шептал: «Нет». Есть нити, которые не разорвать; чем больше силишься, тем безнадежнее запутываешься. Прекрасно умел лгать самому себе, и безоговорочно, с восторгом верить в эту ложь. Она как заунывная мелодия флейты, подобная болотному ветру, подобная перешептыванию камыша, вздоху тысячи душ, снующих вдоль непреодолимой реки. Украдкой, исподволь, входит тебе в сердце и вымораживает его насквозь. Сперва незаметно, и кажется, будто лето еще продолжается, но ночи пусты и холодны, как и звезды, что так ласково светили. Все перегорело в этой осени, в мутном, дьявольском страхе, химере. И врезанные в природное естество, некие признаки, запечатленные свыше, рукой не-человека, как бы указывающие на то, что страждущая душа непожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе виновника стигмата преступлений или несчастья. . Порой было лишь ужасным, смутным видением катастрофы. Иногда всплыли: не спутанные и смутные, а четкие, яркие, резкие, трепещущие. Почти изглаженные, почти стертые безмерным страданием, ожили близ фигурой подобно тому, как близ огня отчетливо выступают на белой бумаге невидимые слова, начертанные симпатическими чернилами. Вскрылись все его раны и вновь засочились кровью. Тени гнали их, обращая в вечных странников, без дома, своего угла. Бежит, потому что в беге его оправдание, потому что нечто нависло над Эдит. Получит шанс на свободу, который обернется, быть может, истинной свободой или… нет, не думать о еще одном варианте. Этот вариант слишком странен для сознания, и баронет не мог его принять. Три часа пополуночи. Отлив — надежда уходит, вера слабеет. И поезд прибывает в час отчаяния… В дорожном костюме, с цветочными гребнями в зототистых волосах, и упрямо вздернутым подбородком. Она молча и с подвигов сносила неудобства, из последних сил пытаясь сохранить достоинство. Брели меж рваных палаток, хлопавших полотнищами, точно крыльями, навеки привязанных к земле и неспособных подняться в небо, улететь в жар и сушь далекой пустыни — родины их бесприютных хозяев. Шли, окруженные галдящими чумазыми ребятишками в живописных лохмотьях, меж костров, вокруг которых сидели суровые бородатые мужчины, мимо женщин в цветастых платьях. Долина в ущелье, где несла свои воды река, лежала у самого подножия Великих Карпат. На склонах раскинулись виноградники: в тех местах делали отменное вино, ничем не уступавшее бордо. На одном из склонов расположилась деревня — белые дома с деревянными балконами и крышами. Вокруг расстилались кукурузные поля. Незамысловатая старинная церковь возвышалась над селением. Тропа от деревни вела прямо к замку, расположенному выше, на холме. На том холме не было ни единого деревца — одни лишь валуны да камни помельче. Лишь кое-где попадались чахлые растеньица, изрядно потрепанные зимой. Выше вздымался лес, в котором водились рыси, волки, лисицы и куницы. Воочию убедились, что это одна из самых диких и малоизвестных частей Европы и никакие географические карты и другие источники не могли мне помочь определить местоположение, если его не показать. Следовало упомянуть о том, что история Венгрии в то время была еще достаточно коротка и состояла из нескольких сказаний древних угров, прямых потомков Яфета, и легенд о минувших сражениях. В одной из них, к примеру, княгине Эмешу приснилось, что ей поклоняется ястреб и что целая плеяда великих королей выходит из ее чрева. В священном лесу Зутибур по-прежнему царствовала холодная тень богини — Артемиды варварских орд, покровительницы вод, глядящей с ореховых деревьев на магические цветы ириса и тенистые каштаны. Там, во владениях Горного Старца, как и многие ее предшественницы в течение многих столетий, находили самые сильнодействующие травы и растения, вводящие человека в транс. У суеверных жителей существовал и свой собственный дьявол — Ердег, которому прислуживали ведьмы, собаки и черные коты. И все, что происходило, объяснялось действиями духов природы и колдуньей, матери видений, возлюбленной ветра. Среди священных деревьев, дубов и каштанов по-прежнему исполнялись древние ритуалы поклонения солнцу и луне, рассвету и «черной кобыле» ночи. Томас на байки пожимал плечами: вряд ли что пересилит низвергнутый в Преисподню Аллердейл. Согласно феодальным законам, помещики должны были собственными силами защищать свое имущество, в которое входили не только леса и усадьбы, но и сами крестьяне. Они постоянно воевали — против турок, повстанцев или Габсбургов. Дворянки оставались в своих замках, окруженных рвами, через которые были перекинуты подъемные мосты, под защитой верных слуг. Когда мужьям необходимо было присутствовать на заседаниях парламента, переговорах или торжественных приемах, их жены отправлялись вместе с ними в Вену или Пешту. Драгоценные камни и эмалевые браслеты, вдобавок к этому там продавались восточные благовония и турецкие платья с блестками. В хорошо укрепленных залах не были редкостью шелка и золотые украшения, привезенные со стамбульского базара. Подлинные венгры из древних родов почитали для себя честью жить в небогатых непритязательных поместьях, в которых все было выполнено в их вкусе и соответствовало их пониманию уюта. Мебель состояла из больших дубовых шкафов и кроватей, украшенных резьбой местных мастеров. Стены обивали белой тканью. Над кроватью располагался спасающий от сквозняков балдахин, чаще всего — из хлопковой ткани. С приходом Габсбургов, знавших толк в роскоши, появились большие зеркала в дубовых или металлических рамах в испанском стиле. Здесь не требовалось много: вовремя улыбнуться, поддержать, хотя бы эмоциями, разговор, и простят чужестранность. В воздухе летала масса слов, которые часто повторяли, — странные разнообразные слова, должно быть, на разных наречиях, так как были люди различных национальностей. Леди вытащила из сумки свой многоязычный словарь и начала отыскивать. Нельзя сказать, чтобы ее особенно ободряло. Томас пришел к заключению, что, как ни бедны познания в немецком языке, все же они оказали большую услугу. В целом, не так и худо, постепенно местность превратилась в странный дом, вполне пригодный для жизни, хотя, конечно, далекий от апартаментов и, тем более, ее покоев в родительском особняке. Женщины вьют свои гнезда в ветвях у Времени. Они сотворяют плоть, что растет быстро, вбирая в себя вечность. Они живут этим даром, понимая и принимая его, им даже нет нужды его замечать. Зачем говорить о Времени, когда ты, дорогая, и есть само Время? Плохо спал, хотя кровать была довольно удобна: виделись кошмары. Какая–то собака всю ночь завывала под окном, или, весьма вероятно, острейшая паприка всему виною, так как, пускай и выпил весь графин воды, все же не мог утолить своей жажды. Беда пришла не с того края. Деревенская плотина всегда медленно, тщательно контролировала скорость потока и поддерживала уровень воды на шесть метров ниже максимума. Первоначальный ее объем не был достигнут, так что за сорок лет существования вода первый раз силилась перебраться через бетонный водослив, подарив грандиозное зрелище. Пелена толщиной в восемь сантиметров мерцающими волнами хлынула бы вниз по бетонному скату длиной в триста метров, расплескавшись внизу взрывом брызг. И никто из тех, кто слышал мощный рев, ощутил холодный ветер и туман, никогда не забудет этого зрелища. Смотровой и дренажный туннели были заключены в бетонный блок, который, подобно позвоночнику, проходил через сердце плотины у ее основания. Особое беспокойство вызвало то, что из-за толчков, которые испытала плотина, в строительных швах этой сердцевины образовались трещины, и через них в течение нескольких недель в туннель просачивалась липкая грязь. Однако нагнетанием цементного раствора через пробуренные скважины поступление воды удалось прекратить. Эту временную неполадку огласке не предали. Сегодня предельный уровень достинут в дренажных и смотровых туннелях, глубоко погребенных, словно кишки. Особенно много воды скопилось в нижних, пробитых в скале на двести метров ниже гребня плотины. Просачивалась, капала и просто лилась из каждого дренажного отверстия, трещины или щели и бежала вниз по бесконечным бетонным ступеням серией миниатюрных водопадов. — Ах… Какое зло! Можно ли помочь этим бедным людям? — в отчании восклицала Эдит. Доброта, не оттолкнула его, напротив, вскоре начал находить ее притягательной. Математические склонности в полной мере позволяли ему оценить порядок, устройство, нагрузку конструкции. Раньше… если бы вспомнить, о чем он мечтал раньше!.. Тогда, в далеком детстве, он и представить не мог, что за пределами бескрайних снегов лежит другой мир, не багрово-черная фантасмагория о духах, роковой любви и проклятии. Знать — знал. Но быть в этом другом мире и не надеялся. Удивительно, почему он всегда считал себя кем-то вроде узника?.. А теперь, нормальная жиизнь взывала, требовала к себе. Кисло улыбнулся. Последние годы разбередили в нем подозрения, что он и в самом деле довольно бесполезное, серое, никчемное существо. Однако ныне, его достоинство, его принципы заговорили в нем громче всех сомнений. Помедлив еще немного, встал и принялся одеваться, надел сюртук и уже потянулся за шляпой, когда его остановил громкий всхлип жены. Она сказала, что тоже любит его, и закружил ее в своих объятьях, а потом уткнулась лицом в его плечо, вдыхая потрясающий запах духов и его собственный запах, еще более приятный. Томас обещал, что никогда-никогда ее не отпустит.