Un peu de folie

Мужчины во фраках, а так же в сюртуках с длинными разлетающимися полами, расшитые жилетки костюмов которых непременно украшали золотые цепочки карманных часов, рубашки с накрахмаленными воротничками. Их спутницы дамы, в сшитых по последней моде дорогих платьях, с величественно поднятыми к небу носами. В момент венчания лицо невесты озаряла улыбка. Она была невероятно довольна и счастлива, когда стояла под руку со своим будущим мужем в церкви. Белоснежное барежевое платье, купленное в одном из самых дорогих свадебных салонов в Буффало, выглядело весьма помпезно, шлейф спадал по ступеням, ведущим к алтарю, и тянулся в след за невестой, словно струящаяся белоснежная дорожка. Даже громоздкий турнюр не доставлял такого неудобства, как этот шлейф. Бедняжка была почти лишена движения из-за всех этих атрибутов своего свадебного наряда. А так же корсета, который ей слишком туго затянули горничные, когда собирали этим утром, и она, побоявшись им перечить, ничего не сказала против. Но она стойко преодолевала все неудобства, мужественно борясь с болью, головокружением и страхом. Алан был немного смущен, и зажат, его утомлял бесконечный поток гостей, родственников, которые норовили поздравить его. Он разговаривал с ними, держась в рамках приличий и воспитания, отвечал на их вопросы, разговаривал. Это не могло не утомлять. Ему хотелось как можно больше времени уделить избраннице, но этого по вышеизложенной причине ему почти не удавалось. Особенно его волновали последние события. О, не приснилось ли ему это? Нет, то был не сон — ведь неожиданное, новое чувство согревало изнутри: оно будто столкнуло его с мёртвой точки, дало стимул продолжать бороться за жизнь. И вот так, глядя в добрые торжествующие лица, в мирной комнате, освещенной лучами вечернего солнца и напоенной ароматами осенних цветов, бедняга вспомнил. Сознание его потери затопило разум, как огромная океанская волна, и заслонило собой весь свет, все тепло и очарование видимого мира. Охватила тьма – но не благословенное забытье, в которое он был погружен раньше. На этот раз мрак был, как адскими огнями, пронизан сотней мучительных мыслей и вопросов. Эдит нет. Он никогда больше ее не увидит. Он потерял ее! Боже, он жил с этой мыслью многие дни – но теперь, когда потеря его стала окончательной и невосполнимой, она ранила в тысячу раз острее. С той секунды, как услышал о преступлениях Шарпа, он жил надеждой. Собирался явиться к ней, как великодушный ангел–хранитель, как никогда далекий от жалкого, снедаемого раскаянием униженного отщепенца. После всего, что с ней случилось - она не могла не отнестись к его появлению с благодарностью, должна была считать его своим спасителем. И вот как Господь покарал его за самонадеянность! Ужасался ее горестной судьбе, хотел помочь ей, но… было поздно. Мысли эти понеслись в сознании, как смерч, и к почти физической боли, которую уже испытывал, прибавилось чувство вины, тем более глубокое, что вину эту он никогда и ничем уже не сможет искупить. Ах, ей было так мало, слишком рано, чтобы попрощаться с этим миром. В этом возрасте иные девушки еще только стоят на пороге жизни – танцуют на балах, беседуют о нарядах и безделушках, принимают любовь жениха или молодого мужа. У мисс Кушинг не было этих простых радостей – только страдания и страхи. Нежность и доверчивость в соединении с личиком и кроткими, излучающими мягкий свет, очами. Хотела быть счастливой – ее жажда жизни, ее потребность и стремление к счастью и наполняли такой силой и очарованием голос. Голос, который умолк теперь навеки и который Алан никогда больше не услышит – ни в строительной конторе, ни в темноте, под гулкими сводами Аллердейла. Никогда, нигде. Этот голос больше не заплачет, не посмеется, не позовет его. Больше всего на свете мечтал снова услышать ее – знать, что этого не будет, было невыносимо! Замер, будто оцепенев. Затем он выпрямился, двигаясь словно во сне, поправил свою одежду, пригладил волосы. Даже в пароксизме горя не проронил ни единой слезы. Ему необходимо было пережить горечь поражения и боль потери, захлебнуться отчаянием, забившим горло и легкие. Да хоть бы в обморок упасть, как какой-нибудь манерной девице, лишь бы отключилось безжалостное сознание, повторяющее рефреном, что Она ушла! Медленно открыл глаза. Над ним был незнакомый светлый потолок, пересеченный темными балками. В косом солнечном луче плясали пылинки. До него донесся слабый аромат цветущего сада – где–то было открыто окно. Он лежал на мягкой кровати; руки ощущали шершавую поверхность тканого покрывала. Доктором владело странное чувство: давно – может быть, никогда, – не ощущал такого всеобъемлющего покоя. Но одновременно на задворках его сознания гнездилась какая–то мысль, настолько ужасная, что, выпусти он ее на свободу, его немедленно утянет в темную бездну. Вот только что это за мысль, никак не мог вспомнить. Снова закрыл глаза и тихонько вздохнул. Он не будет вспоминать. Тревожный, ласковый голос произнес: — Ох, сударь! Наконец–то Вы пришли в себя! Вы меня напугали. Мужчина попробовал пошевелиться, но ощутил крайнюю слабость. Практически упал, тут же согнувшись пополам. В том, что не умер от такой боли, лишь от крошечной доли ее, растворившейся в сердце, как от смертельного яд, а а сознание постепенно прояснялось – целиком и полностью есть заслуга выходившей его мисс Бакстер. Шутил даже, что благодаря свой хозяйственной спасительнице набрал семь лишних фунтов. Временами потуплялась и чуть краснела на похвалу. Церемониальная роскошь здесь уступала место домашности. Словно безмятежная полутемная спальня с ее цветочками и улыбчивыми богинями медленно увлекала. Здесь бы чудесно проводить ночи из года в год, наслаждаясь уютом и булочками с корицей, знать не зная о чудовищах, фантомах, инцесте, о трупах в алом мареве. Он возвращался к истокам; круг замыкался. И проклятый дом исчезал где-то там, за пеленой поземки, веявшей в заснеженном парке, в Камберленде царили снега, бескрайние, молчаливые, чем ближе к аду, тем ярче окрашенные в багровое…. У Джейн легкий, очень невесомый аромат — аромат пряности и тепла. Нет, конечно, всего лишь окутывает цветочный флер, но это попадание в образ удивляет. Если не любить самому, так быть любимым. До их отъезда в Соединенные Штаты застал еще одну печальную новость : несчастный случай директора госпиталя Святой Марии, профессора Блумфильда. Студенты и коллеги единодушно сходились во мнении, что несколько подозрительно с таким характером разбить голову о бортик в ванной. Впрочем, негодяй своего рода являлся «коллекционером», отваливающим за собрание диковинок кучу денег. При этом надо учесть, что все «редкости» были живыми, а не заспиртованными в банках экспонатами навроде тех, что демонстрируются в музеях и кунсткамерах. Тот, кто пытается собрать вместе какие-либо предметы, будь то драгоценные камни, старинный фарфор, оружие или произведения искусства, избегают хаотичности, ведь, в их настоящей «коллекции» обязательно должен присутствовать хотя бы один уникальный экземпляр. Главное, чтобы эта вещь была единственной в своем роде, и ее хозяин знал бы наверняка, что конкуренты могут перевернуть хоть весь свет, но уже нигде и никогда не найдут ничего подобного. Алана передернуло от подобных «эпитетов», уверен, что страсть к поиску пациентов превратилась в манию, в болезнь…до тех пор, пока не появился тот, кто сильнее, кто сделался венцом карьеры. Говорили, что разбилось стекло, а потом дикий, нечеловеческий крик, полный гнева и бессильной ярости прокатился по больнице… Великолепное представление, устроенное в честь торжества, близость супруги, ладонь, поднесенная к устам, вернули на землю. Его мать долго не сводила взгляда с невестки, и все смотрела, смотрела задумчиво-оценивающим взором: — Она так молода… И иностранка. Эти англичане, помяните мое слово, не так просты! — Матушка, надеюсь, примите Джейн как свою дочь. Для меня она оставила Родину… — со свойственной деликатностью в конфликтах такого рода гасил неудобство. Холл так завалили букетами, что в окрестных лавках в продаже не осталось ни одной розы или лилии — разве можно что-то иное дарить столь лучезарной паре ? Посыльный нашел Макмайкла за решением «задач, соответствующих отныне занимаемой им должности». Увидев орла на конверте, нахмурил брови – если только появившиеся морщинки следует трактовать как нахмуренность, у него не было приятелей, да просто знакомых в Австро-Венгрии. Сломав сургучную печать, вскрыл пакет… и ноги не держали. Мир привязанностей все-таки довольно странен – сначала ты безмерно счастлив, даже осознавая, что дорогой сердцу образ лишь призрак в твоем воображении, что у вас не общая на двоих судьба. Любая мысль о нем, короткий взгляд в его сторону, упоминание его имени между строк – все приносит невероятное счастье. Ты готов на все – смотреть издалека, жить лишь мыслями. О, рукотворное чудо, это были новые главы блистательного романа, Ее романа! Только ангелы, должно быть, могут так тонко чувствовать человеческую боль, крестные муки запоздалого раскаяния, так красиво и потрясающе переплетая их с нотами всепрощения, признания в неземной вечной любви, одновременно Проведения, благословения и… проклятья, класть на бумагу, создавая что-то невероятное, почти удивительное. Каждая точка, запятая говорили с ним, несли в себе что-то, в чем признавалась и что скрывала девушка… Но понимал все, понимал, что именно заложено в ее вдохновении. Словно небеса разверзлись над ними, извергая потоки очищающей воды, такой же солёной, как слезы, которые смешались в тот судьбоносный момент. На руки падали капли, тёплые, как кровь. Не правильно вообще о чем-то мечтать, если отдана иному мужчине. Как могла возникнуть в мозгу такая больная, такая извращенная идея ? Нет, решительно не питал иллюзий насчет того, что соперник смог бы стать добропорядочным гражданином. Боже упаси! Пусть и он останется таинственным героем, удалившимся в закат. — Ты улыбаешься, — спокойно отметила Джейн. — Там нечто приятное? — Очень. Но будет ещё многое значительно приятней. Рассмеялся, беззлобно, по-дружески, по-доброму. Он обошел кресло и поднял с пола вышивание, которое тут же заняло свое место на маленьком столике, а затем помог встать жене. Аккуратно убрав локон с щеки, внимательно осмотрел, будто запоминая каждую черту, а после чуть притянул её к себе. Заходящее солнце заглянуло в окно и озарило их, обнявшихся посреди комнаты, позолотило букет роз на столе и несколько фотокарточек в простых, но красивых рамках. Ярмарка вкатилась в трансильванский городок бесшумно чернильным блеском новехонького паровоза и высокими шатрами с развевающимися по ветру флажками. Прокралась по улицам пахнущими свежей краской афишами и толпой причудливых созданий в разноцветной пестроте одежды. И встретила утро яркими красками и сиплой мелодией каллиопы. Запах дерева, краски, машинного масла и жареных каштанов. Приходит в сонный устоявшийся мир – и вот уже все считают себя обязанными побывать на ней, прокатиться на старой карусели с облупившейся краской, вдохнуть аромат горячих кренделей и красного вина. Старая, как само время, женщина с черными слепыми глазами, которые поглощали даже самый тусклый свет, не отражая ровным счетом ничего, кутаясь в нелепое рванье тонкими паучьими пальцами, выпустив из-под аляпистого пурпурного тюрбана с огромным фальшивым рубином редкие седые пряди. — Дьявол, Повешенный и Безумец, — пробубнила себе под нос дряхлая карга. — Что ж, да будет так. Она курила трубку и широким жестом смахнула колоду на пол. Следит за событиями, видит их начало, видит конец, зализывает будущие раны и никогда не спрашивает – почему? Верный способ: наблюдать, как, кружась, летят цветные прямоугольники. На верхнем был изображен скелет с косой. Заунывная флейта, подобная болотному ветру, подобная перешептыванию камыша, подобная вздоху тысячи душ, снующих вдоль непреодолимой реки. И такой же вздох ловила в толпе. Не пропускала ту легчайшую мелодию, тот неуловимый запах, что сопровождал каждое его появление. Мертвецы – рядом, один, точно здесь! Высок, но при этом худ — цыганка сразу же окрестила его про себя «столбом». Темноволосый, элегантном костюме, на бескровном челе сияли два зеленых омута с вертикальными зрачками. Да, она чует, запястье, оба, сплошь покрыты рисунками, как если бы ими наполнили проступившие жилы. Откуда взялась эта обжигающая мертвенная белизна? От саванов, что тлеют в твердой, как камень, земле, среди щепок и червей, от облаков, повидавших на своем пути снежную, дальнюю пустошь? Разглядывает какую–то ерунду, которую показывает ему спутница – и осторожно смеется! Улыбнулся и раскрыл свои объятия. Юная красавица прижалась, устроила голову у него на плече, опустила ладонь ему на плечо. — Томас, Томас.. Томас?