Un peu de folie

В горной Трансильвании им было спокойно и тихо: всюду царил полумрак; деревья упирались верхушками в высокие каменные своды, их кроны шелестели, будто бы в этой зеленой листве нашли пристанище маленькие лесные духи, перешептывающиеся между собой; где-то вдали слышался говор птиц и пронзительный крик выпи; пел соловей; вязкий, влажный воздух нежно давил на грудь. Алый бархат, отороченный черным и белым, здесь не надо притворяться, можно быть самым собой, ведь многоликость так и не удалось воплотить в одном образе. Кувшинки на болотах и жимолость, растения, названия которых были известны лишь осведомленным в ботанике людям — всё это казалось произведением искусства, великим творением скульптора, у которого мрамор заменяет земля, а вместо резца используются садовые инструменты. Цветы покачивались, будто под воздействием южного ветра, и казались выращенными, выхоленными заботливыми руками мастера, трепетно относящегося к каждому своему творению. Нежные лепестки, словно отрезы шелковой черной ткани, казалось, принадлежали обячным розам — но вместо света солнца они были вынуждены пить ночную тьму, вместо чистой родниковой воды — затхлую воду подземного озера. То была иллюзия, созданная великим фокусником, мираж, едва отличимый от реальности, тонкая шутка, способная удовлетворить вкусы даже самого строгого ценителя прекрасного. Это была империя, бездонное сердце, вместившее в себя целый мир, где находилось место жизни и смерти, правде и лжи, волшебным иллюзиям и жестокой реальности, и в котором нежданно появились двое. Он мог сутками напролет корпеть над чертежами, пока в углу не начинали мерещиться цифры, а дорогая Эдит сидела рядом, цепив зубы, штрудировала словарь. Иногда ее акцент вызывал смешинки, чаще всего у молодежи, но довольно добрые. Всегда знали, и кто сейчас находится, а кого в городе нет, и были хорошо осведомлены обо всех последних сплетнях. Чета Шарпов не пренебрегала расположением людей низкого сословия, поскольку они находились ближе к жизни улицы и знали скрытые мотивы бесчисленных событий и таким образом учили двух несмышленышей. Он часто злился на самого себя, на безропотную слабость, видел только комедию, которую он разыгрывал, и, что еще хуже, в своем воображении. Как никогда раньше было ясно, что не тот, на кого можно положиться; что так и будет гоняться за химерами, порожденными его фантазией. Романы, cara, хороши лишь на бумаге… И их герои — там же. Это было справедливым ответом на все вопросы, итогом всех многолетних метаний. Они вели его, подобно нити Ариадны, только не прочь из лабиринта, а в самый его центр, во тьму, быть может, в Ад… Или, быть может, он и родился в Аду, и всегда просто бродил по его кругам, всё ниже, ниже, ниже… и вот достиг дна — и жалеть тут уж точно не о чем! Быть может, такова его судьба. Но стрела, отравленная ядом фантазии стать кем-то другим — не привычным, бесполезным Томасом, а кем-то лучшим, кем-то смелым, на котором нет письмен четырех веков, пронзила так глубоко, что он был не в силах скрыть это. Но реальность сурова: его машина никого не заинтересовала — во всяком случае, настолько, чтобы дать на нее денег. Впереди ждала бедность. Он не мог смириться с нею. Предполагал себя усталым и древним, как Мафусаил, и безнадежным, словно в его жилах текла стылая вода вместо крови. Проклятой крови его предков, чьи профили, заключенные в рамы, смутно проступали во тьме, бледные, непроницаемые… такие высокомерные! Что-то пугающее было в этой игре теней, подстать комнате вне времени, в которой они находились, подстать постоянному ощущению незримого присутствия сил, неподдающихся определению. Баронет умер, умер… сам казнил себя! Какая-то странная сила наполняла его каждый раз, когда он произносил эти слова; какое-то непостижимое облегчение, которое приходит с чувством, что всё на своих местах.Не так просто, но надо начать жить с чистого листа в его возрасте; не так просто стать трудягой, если парил доселе бабочкой. Смятенный, уязвленный загорался невинным румянцем. Исполнить задуманное теперь намного проще: любое время года прекрасно в Венгрии. Будь то осень, рассказывающая сказки перед долгой зимой и укрывающая земли золотыми коврами. Будь то суровая зима — время, когда особенно легко дышится, когда особенно отрадно знать, что настанет весна. Давая громкий обет, он молился, что и у него получится. Ну конечно, сломит препятствия на своем пути! Не так уж они и непреодолимы; станет хорошим, станет верным — трагедия Аллердэйла не помеха. Воспоминания слись во что-то цельное, превращались в какой-то мрачный символ, от которого горько щемило, и Томас стискивал зубы, бужто жеманный кавалер, и затихал на время, пытаясь побороть страдание, стыд, гнев, нетерпение, презрение, ненависть — всё то, что возникало, когда он думал о своем — отцовском — доме… Вот только дом, старый и запущенный; он не может быть причиной несчастья. Люди делают дом таким, какой он есть, а мисс Кушинг показала истинное добро, дар свыше, бедность и суд земной станут для них прахом и гнилушками. Не по нравам мадьяр детали обстановки. На первом этаже располагался обширный зал с голыми каменными стенами, балки здесь выкрашены яркими красками в итальянском стиле, стены задрапированы бархатом с красными узорами. Спальни были маленькие, но огромная кровать под балдахином с плотно закрывающимися занавесями. В этой комнате, несмотря на огонь, полные свечей канделябры и разложенные по полу медвежьи шкуры, всегда царил холод. Ценил хлопоты жены, всю её фигурку, склонившуюся над очагом. Лицо Эдит серьезно, но порой её губы трогала легкая улыбка, изобличающая тихое довольство. Тогда начинал играть прелесный цвет свежей юности, и чувствовал, что от вида этой девической красоты его сердце, до того отзывающееся лишь на звуки подлой, коварной страсти и прекрасных миражей, как бы сдвигается и начинает биться в восторге. В ней сочеталась непосредственность и мудрость зрелости; её глаза смотрели на него спокойно и доверчиво, мягкость смешивалась с твердостью убеждений, которую она впитала от отца. Помнил, как ласковая рука касалась его слегка вьющихся волос; как нежное лицо, освещенное светлой улыбкой ангела, склонялось к нему, и из красных, как бутон розы, уст, лились волшебные звуки, подобные песням фей из детских сказок. Эмоции были лишь первой ласточкой, что чем больше он будет думать о ней — и о том, что потерял — тем сильнее будет страдать. Когда сплетались одно целое, такая близость возносит на вершины блаженства, но она же и мучает, сковывает цепями, из которых не вырваться. Сейчас Томас мучился, мучился от бессилия. Словно зубная боль: то сильнее, то глуше, но неизменно изнурительно. Забыв обо всем на свете, не обращая внимания на сияющий осенний день, начинал прохаживаться, бесцельно переставлял предметы на полках. Сомнение в том, что правильно, а что и нет, было проклятьем, отравившим и погубившим: он не был бы несчастен, не будь он несчастен, он не оттолкнул бы своей кощунственностью, а не оттолкни он ее, они любили бы друг друга безмятежно. В свершенной грязи, в Люсиль, заключалось нечто необъяснимое, нечто, лежащее за пределами разума и воли. Она щекотала нервы ощущением ужасного соблазна. Дарила острое удовольствие от понимания преступности. Завораживала до оцепенения. Наполняла предвкушением, которое хотелось растягивать и растягивая. Иногда собственная плоть казалось нелепой, чужеродной темницей, в которую была заключена его душа. Но глубоко твердо он знал, что именно эта стезя — настоящая. Есть нити, которые не разорвать; чем больше силишься, тем безнадежнее запутываешься. Они благородно спали вместе, но как брат и сестра, в правильном смысле этих высоких уз и не осмеливался просить большего, претендавать на что-то. Долго возился с галстуком. Он хватался за концы, перекрещивал их, бросал и хватался снова, заводил в неправильном направлении, и по мере роста его раздражения задача лишь усложнялась, сама конструкция этой детали гардероба вызывала нелучшие ассоциации. Чело его уже приобрело весьма стыдливый оттенок, что крайне забавляло его супругу, которая стояла в дверях, наблюдая. Театрально вздохнув, она наконец двинулась на подмогу. Встав между мужем и зеркалом, леди подхватила оба конца галстука и ловко завязала его сама. Он весь прильнул к ней, словно жаждал раствориться в девушке. Эдит пару минут не двигалась, боясь взрыва с его стороны. Но лишь по-детски всхлипнул. Просто будь откровена! Пожалуйста… Шарп вобрал в себя ее взгляд. Подумал. И сделал глубокий вдох, поняв этот блеск в голубой глубине и смысл его. Он пытался сбежать от прошлого, отчаянно пытался, но он был человек, живущий в прошлом. Живущий прошлым. И спасения от него не было. Поднимаясь на цыпочки, шурша юбками, взяла Томаса за подбородок своими тонкими пальцами — и он ощутил в них уверенность и скрытую силу, в доли секунд возвратившуюся к ней, будто чутьем поняла, что подходящий момент настал. Медленно спускался по ее спине, расстегивая крючки на платье. Легко, невесомо, точно она могла очнуться от волшебного забытья, в которое ее погружали эти поцелуи, становящиеся все более медленными. Секунды растягивались в их персональные бесконечности. Вздымавшаяся грудь Эдит была красноречивее сонетов. Его слезы, ее дрожь сказали им, что они любимы.То была чистейшая и сильнейшая форма сосуществования: взаимопонимание, неопределимая и пугающая энергия, связывающая воедино. Он предложил ей самое эффективное исцеление от наивной глупости. Помог ей понять ее горе, эту невообразимо мучительную боль. Он помог ей взглянуть этой боли в лицо, прочувствовать ее, проглотить ее и жить дальше. Научил ее тому, чему научился сам после собственной агонии. И ей невыносима была мысль, что кто-либо или он сам сочтет мотивы неправедными и корыстными. — Это все, чего я могла желать. Ощущала его внутреннюю борьбу, как сильно старается совладать с собой, биение сердца, которое стучит, будто табун взбесившихся лошадей. А потом сами собой вспыхнули фитили в лампах по периметру сцены, выпустив, как джинна из бутылки, абсолютную, неестественную тишину, в которой где-то за пределами человеческого восприятия пульсировала неведомая сила. Сила эта, чем бы она ни являлась в действительности, ощущалась почти физически, вызревала в метущихся по стенам тенях, звенела в напоенном ожиданием воздухе и, наконец, пролилась, как хмельное вино из переполненного бокала, одним певучим, сладостным, невыразимо прекрасным звуком. Задрожала, прикрыла веки от наслаждения. Между тем, волшебный звук превратился в мелодию, нежную и мягкую, как шорох пенистых волн, ласкающих озаренный лунным светом берег. Трепетала в такт мерцающим серебристым трелям, подчиниясь ломкому ритму цыганских напевов, обретающих небывалую чистоту небесных гимнов. Безупречно точные движения бледных, удивительно гибких кистей. Волноваться и вправду было от чего. Невероятное количество людей разных сословий и верований, достатка и национальности составляло один бурлящий океан великого цирка. Сквозь шум многоязыкой толпы перезвон колоколов казался невнятным эхом, зато жалостливые завывания нищих, призывные крики торговцев, барабанная дробь комедиантов и звонкие присказки разносчиков ошеломительным хором обрушивались на каждого, кто имел неосторожность погрузиться в пучину столпотворения. Хотел было что-то возразить, но передумал. Уже пора перестать разгонять стаи черных мотыльков, заполонивших чердак разума… А всё же что-то сейчас зашевелилось, что-то похожее на надежду, или на желание счастья, или, быть может, забвения. Порог, куда действительно нравиться возвращаться, кофейный аромат, молодая красавица-жена, незапятненная честь, все это казалось ему теперь сладким сном, наваждением опиумного дурмана. Сумерки постепенно превращались в ночную темень, повсюду зажглись сотни цветных фонарей, гирлянд и фейерверков, но как завороженный, смотрел лишь на одну, скрипящую на ветру лампу, красноватым светом озаряющую вход в черный шатер. Растерянно смотрел, как, кружась, летят цветные прямоугольники. Два из них попали ему на ботинок. На верхнем был изображен скелет с косой. Он наклонился и сбросил пугающий лик, под которым обнаружилась девушка с двумя кувшинами. Смерть и Звезда.