Тихое адское сафари

Воздух тяжелый, холодный и в легкие проходит с трудом, да и покидает неохотно, словно оставляя после себя кусок льда в грудной клетке. Верджил идет по полю недавнего боя и держит вовсе не Ямато. Его шатает, и рука в обрывках алой ткани, оторванная, кажется, от плечевого сустава, беспомощно подметает кончиками пальцев усыпанную демоническими трупами землю. По руке еще стекают струйки крови, и Верджил старается не думать о том, в каком состоянии он найдет самого Данте. Или его тело. И тут он откровенно признается себе в том, что если рука была вот так вот оторвана, то у него сейчас есть все шансы найти в этом ужасном крошеве, например, ногу. Или голову. И об этом он очень и очень не хочет думать. Но находя знакомый лоскут алой кожи со стеганной подкладкой, просто не может не сделать шаг более быстрым и размашистым. Им не стоило разделяться! Уже давно прошло то время, когда игра в то, кто убьет больше демонов, была актуальна. Сейчас все больше походило на то, кто умрет раньше. В самом деле, чем дальше они двигались вперед, тем хуже все становилось. Да, конечно, один на один с ними не могли сладить даже лорды. Вот только как бы сильны ни были сыновья Спарды, а отчасти у них есть все человеческие слабости. Да, они могут не есть и не пить очень и очень долго. Годами. Вот только это не значит, что все это время они и дальше будут сильны. Верджил всю свою взрослую жизнь тянулся к силе. И делал все ради ее получения. И есть демонятину ради того, чтобы не терять форму и регенерацию, для него было меньшим из зол. Да для него в этом вообще ничего особенного не было. Да быть не могло. Это же естественно — желать оставаться сильным вопреки всему. Вот только Данте другой. И следующее, что находит Верджил, вороша трупы, это белый пистолет. Поиски Данте завершаются с рассветом, точнее, легким посветлением в этом сером мире ада. Охотник на демонов, как ни странно, не завален трупами и, даже потеряв сознание, умудряется лежа на верхней части разрубленного пополам демона, выглядеть потрясающе эффектно, словно усталый король на троне. Вспоминая обрывки фрагментов от своей перепугано дрожащей сейчас человечности, Верджил со смешком думает о том, что даже умерев, Данте найдет какое-то красивое положение и будет похож на величественного, но немного уставшего воина. Сейчас его пафосному виду не мешает даже с мясом оторванная рука и то, что на ее месте лишь наскоро зарубцевавшееся ничто. Тормошить сейчас кажется глупым. Словно это совершенно не то, что нужно. Провернуть старый трюк? Вопрос только в том, не сдохнет ли младший братец от лезвия в груднине, находясь в таком состоянии? Самое простое — это поднять истощенное тело на руки и оттащить к трону здешнего демона-лорда. Как его там звали, старший сын Спарды не помнит. Ему как бы действительно плевать. Но трон у него удобный, мягкий, в отличии от того, на котором им, кажется, удалось посидеть не так давно. Месяца три назад? Полгода? А может вообще год? Но так или иначе, а уложить на трон, словно на диковинное ложе несопротивляющееся тело и оторванную руку рядом — это самое простое, что он может себе позволить. А вот на поиск целебных кристаллов уходит столько времени, что вокруг трона уже сползается всякая шваль, которая очень так не против закусить беспомощным телом. Конечно, тут Верджил внезапно с ними согласен. Это явно должно быть вкуснее демонятины. И одного лишь блеска Ямато достаточно, чтобы твари разбежались кто куда, визжа от ужаса. — Я уже думал, ты меня оставил как вкусняшку для местных и свалил! — усмехнулся Данте, едва зеленый кристалл истаял, впитываясь в его кожу. Глаз он не открывал особо и не двигался, потому старший едва не дрогнул от неожиданности. — А мне казалось, у тебя думать нечем, — усмехнулся Верджил и добавил: — И я оказался абсолютно прав, Данте. И на последнем слове охотник на демонов не может не вскинуться, широко распахивая глаза. Под влиянием зеленой сферы рука, правильно приставленная и крепко прижатая Верджилом к месту отрыва, медленно и на глазах прирастала обратно. — Какая забота… — фыркнул он, оглядываясь по сторонам и кривясь от очередного приступа голода. На прорастающую обратно конечность он смотрит почти с сожалением. — Какая жалость, а я думал ее съесть! — Только не говори, что сам ее себе оторвал! — почему-то подобное возмущает Верджила даже больше, чем-то, что ему опять пришлось искать младшего близнеца, доведшего себя до потери сознания. — Что ты, братик, это ты у нас мастер по отрыванию рук! — криво улыбается младший, и Верджил замирает. Данте иронизирует? Похоже, он и правда этого не делал и ему вправду паршиво. Этот замок сам по себе место паршивое. И общение с братом, вот таким, слабеющим от голода ради своих принципов, заставляют Верджила замирать, ничего не понимая. Словно каждое движение отзовется неудачей и каждое слово тоже. Это пляски на углях, когда что бы ни сделал, а ноги обожжешь. Данте не ел ничего уже больше двух лет. И вряд ли он сможет долго вот так держаться и побеждать. С этим нужно что-то делать. Но упрямство Данте, будь он неладен, также легендарно, как и он сам. Вечно так длится не может. Но сейчас Верджил просто усаживается на трон рядом, спокойно тесня брата. И лишь вздергивает вверх бровь, когда Данте со смешком устраивается на троне, закидывая ноги ему на колени и блаженно-сонно улыбается. Да, безусловно, с вопросом голодовки нужно что-то делать… Но даже умным и знающим полудемонам нужен сон, и что-то такое особенное в этом есть. Поговорить можно и потом.