Семья

***

      Дазай проснулся и первым делом прислушался. В доме было тихо, значит, дети ещё не проснулись.       Он открыл глаза и посмотрел на спящего рядом Чую. Какое-то время Дазай просто любовался тем, как падающие из окна лучики утреннего солнца играют на локонах рыжих волос, окрашивая их в золотой.       Вчера и позавчера, когда Чуя был на работе, приходилось засыпать и просыпаться в одиночестве, и от этого было ещё приятнее сейчас видеть мужа всего в нескольких сантиметрах от себя.        Они просыпались рядом три раза в неделю, но по понедельникам всё омрачалось тем, что Дазаю надо было уходить на работу, а по четвергам — тем, что уходить надо было Чуе. И только утром в воскресенье (если конечно дети не просыпались ни свет ни заря, поднимая и обоих родителей) можно было просто лежать и смотреть на лицо любимого, морщившегося сквозь сон из-за падающих на глаза солнечных лучей.       Дазай осторожно, чтобы не разбудить Чую, встал и задёрнул шторы на окне, чтобы солнце не мешало тому выспаться. Потом, подумав, решил уже не ложиться, всё равно скорее всего дети уже скоро проснутся, значит, надо бы приготовить завтрак.        Когда они оба были дома, завтрак всегда готовил Дазай, а обед и ужин — Чуя. Кроме того, каждый раз, когда они просыпались рядом, Чуя, всегда просыпавшийся позже, получал чашку кофе в постель.        Дазай оделся и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. Спуститься на кухню, сварить кашу и какао для детей и кофе для себя и Чуи — эти действия, выполняемые каждый день, он проделывал уже на автопилоте, даже толком не просыпаясь, и мог позволить себе с головой уйти в приятное предвкушение того, что если повезёт и дети не успеют проснуться, он сейчас вернётся в спальню с двумя чашками кофе, и они с Чуей, прихлёбывая горьковатый напиток, не вылезая из-под одеяла, будут просто болтать ни о чём, наслаждаясь возможностью побыть наедине друг с другом, а впереди будет неспешный семейный выходной, и дети как всегда будут особенно рады, потому что оба папы дома, да и сами папы будут рады этому не меньше…        Дазай едва успел спуститься на первый этаж, как его размышление прервал непривычный звук: кто-то негромко гремел на кухне посудой. Такой поворот событий автопилотом не учитывался, и тот резко выкинул Дазая из задумчивости в реальность, предоставив ему самому разбираться с ситуацией.        Дазай, не слишком-то понимая, что происходит, опасливо заглянул на кухню. На кухне обнаружился Фукудзава, который задумчиво копался в одном из шкафов. — Чёрт, а я уже и забыл что вы к нам приехали, — облегчённо рассмеялся Дазай. — Ты меня напугал.       Фукудзава обернулся: — Доброе утро, Дазай!       Дазай вдруг заметил, что на нём был Чуин клетчатый передник. — Ага… Доброе… — пробормотал он. Действовать осознанно вместо того чтобы довериться автопилоту было непривычно и спросонья требовало всей возможной концентрации, а тут ещё и разговор поддерживать приходилось.       Обойдя отца, он достал с полки турку и банку с кофе, а потом всё-таки постарался сфокусировать своё внимание на внимательно рассматривающем содержимое кухонного шкафчика Фукудзаве (взгляд снова зацепился за Чуин передник — передник был не на том человеке и это раздражало, но Дазай убедил себя не придавать сейчас этому излишнего значения): — А что ты там ищешь? — Что вы обычно готовите детям на завтрак? — Когда как. Чаще всего кашу. Не заморачивайся, завтрак у нас всегда готовлю я. А когда я на работе, то готовит Чуя. Мы вполне справляемся сами.       Делом слова подкрепить не получилось, потому что Дазай едва не рассыпал кофе. Он тихонько выругался себе под нос. Он уже привык что и дома, и на работе из утреннего сонного состояния его выводили первые глотки кофе, и нарушение привычного хода вещей с самого утра не предвещало ничего хорошего. — Мы же всё-таки приехали чтобы помогать вам, — заметил Фукудзава, — Я могу готовить вместо вас, у вас и без того достаточно хлопот.        Дазай поставил турку на огонь и зевнул. — А что, у вас теперь ты готовишь? Сколько себя помню, вроде же всегда готовил Мори. — Мы оба готовили, — поправил Фукудзава, — каждый себе. Просто я уходил на работу слишком рано, и если бы готовил завтрак ещё и вам, то всё бы успевало остыть. А теперь чаще всего готовлю я, да. Кстати, а что приготовить для вас с Чуей? — Для нас? Ну обычно мы обходимся кофе, — Дазай снова бросил взгляд на Чуин передник. — Но кофе в этом доме варю только я. Это правило. Никому нельзя брать мою турку. Кстати, передай потом Мори, что его это тоже касается, если захочет варить кофе, пусть купит себе свою. То же самое насчёт фартука, вообще-то он только Чуин. — Он просто висел тут…       Дазай пропустил оправдания мимо ушей, полностью сфокусировавшись на собирающемся закипать кофе. Не дождавшись больше никаких реплик от сына, Фукудзава вернулся к изучению содержимого кухонных шкафчиков.       Кофе закипел. Дазай снял турку с огня и разлил напиток по двум чашкам. — Ты не там ищешь, — бросил он через плечо, выходя из кухни с одной из чашек. — Крупа в соседнем шкафчкике, справа. Кастрюли, если что, внизу.

***

— Ты чего? — спросил Ацуши.       Акутагава сидел на своей кровати, с задумчивым видом обняв подушку руками и ногами. Ацуши вылез из-под одеяла, подошёл и сел на кровать рядом с братом. — Я думаю, — объяснил Акутагава.       Ацуши посмотрел на него с уважением. — А расскажешь потом, когда додумаешь? — Ты слышал как ночью папы ссорились?       Ацуши помотал головой: — Я спал, — объяснил он. — Жаль. Их комната у тебя через стену, ты мог бы расслышать лучше чем я. А я с другого конца комнаты слышал только, что папы, кажется, что-то сердито кричали, но разобрать не смог. — И как ты всё слышишь? — удивился Ацуши. — А я сплю и не слышу, — он помолчал, а потом вдруг напугано добавил: — Ты думаешь, папы совсем теперь поссорятся? — Ты только не начинай плакать, — сделал предупреждающий ход Акутагава. — Мы же с тобой всегда миримся после того как ссоримся, значит, и папы помирятся. Я только вот думаю: тебе не кажется, что папы ссорятся из-за дедушек?       Ацуши задумался. — До того как дедушки приехали, папы не ссорились, — кивнул он, — а вчера они расстроились, когда узнали, что они приедут. — Выходит, папы ссорятся из-за того что приехали дедушки, так? — подытожил Акутагава. — Наверное. А они точно ссорятся? — А ты хочешь ждать чтобы они точно поссорились? Мне кажется, мы должны что-то делать! — А что мы должны делать? — уточнил Ацуши, напуганный решительностью старшего брата. — Если папы ссорятся из-за дедушек, значит, чтобы папы не ссорились, мы должны пойти и сказать дедушкам, чтобы они уезжали! — Акутагава решительно отложил подушку и встал. — А дедушки не обидятся? — опасливо уточнил Ацуши. — Тебе кто важнее, дедушки или папы? — Все! Они все хорошие! — Ты же сам вчера говорил что они плохие. И как же дедушки могут быть хорошие, если из-за них папы расстраиваются? — возразил Акутагава. — Ты глупый что ли? — Я не глупый! — обиделся Ацуши и шмыгнул носом, собираясь заплакать.       Неожиданно дверь приоткрылась и в комнату заглянул Мори. — Доброе утро, дети! — улыбнулся он.       Ацуши обернулся к нему: — Он говорит, что я глупый! — не замедлил пожаловаться он, обвиняюще ткнув пальцем в старшего брата. — Ты не глупый, — успокоил его Мори, чем сразу же завоевал доверие Ацуши. — Ацуши! — вмешался Акутагава. — Когда тебе говорят «Доброе утро» надо отвечать! Доброе утро, деда, — добавил он, чтобы подать пример брату, хотя это прозвучало у него с некоторой ноткой протеста. — Доброе утро, деда! — послушно повторил Ацуши гораздо дружелюбнее. — Почему же сразу «деда»? — обиделся Мори. — Ну ведь ты же наш дедушка, — резонно заметил Акутагава. — Да, но я же не настолько старый чтобы называть меня дедушкой! — А как тогда? — Просто «Мори» будет вполне достаточно. — А второго дедушку как называть? — спросил Ацуши, и добавил, потупившись: — У него имя длинное, я его целиком всё никак не запомню. — А с него хватит и «деда», — улыбнулся Мори с ноткой самодовольного злорадства. — Если дедой называть только его, то путаницы не будет. Кстати, сейчас он как раз готовит завтрак, так что давайте, одеваемся-умываемся и идём завтракать!

***

      Дазай поставил чашку на прикроватную тумбочку и присел на краешек кровати, наблюдая, как Чуя медленно просыпается от запаха кофе. Через пару минут тот лениво приоткрыл один глаз и удивлённо посмотрел на Дазая. — Ты здесь? — сонно потянулся Чуя. — Неужели повезло приготовить завтрак прежде чем дети проснулись? — Завтрак я не готовил. Наши доблестные дедушки так рвутся отвоевать у нас право заниматься домашними делами, что Фукудзава оставил меня без этой работы, — объяснил Дазай. — Ах, да, твои родители, — зевнул Чуя, — Я уже забыл, что они приехали. Но, знаешь, в этом есть определённый плюс, если тебе не надо идти на кухню следить за кашей, и если дети ещё не проснулись, значит, мы в кои-то веки можем попить кофе вместе, — по-кошачьи довольно улыбнулся он, садясь в кровати и беря в руки чашку. — Чёрт, я по-привычке оставил свой кофе внизу, — вспомнил Дазай. — Придётся за ним идти, подожди, я сейчас, — он встал и собрался идти к двери.       Чуя вскочил следом: — Подожди минуту, давай лучше вместе спустимся, а то ещё разговоришься там с кем-нибудь и придёшь через полчаса, а мне тебя ждать.

***

— И всё-таки для своих детей мне хотелось бы готовить самому, без участия всяких там дедушек, — ворчал Дазай, пока они с Чуей спускались на первый этаж, — Впрочем, думаю, долго это у них не продлится. Если бы готовить взялся Мори, я бы ещё мог опасаться конкуренции, но Фукудзава… Ни разу в жизни не видел его у плиты. Готов поспорить, дети просто откажутся есть его стряпню и сами попросят, чтобы им готовил папа. — Почему ты настолько не хочешь принимать от них помощь? — поднял бровь Чуя. — Потому что никто не просил их лезть к нам со своей помощью.       Они вошли на кухню.       На кухне царила идиллия. Остальное семейство уже было в сборе. Вокруг стола сидели дети: Ацуши на своём высоком детском стуле, и Акутагава, вытянувшийся во весь рост, чтобы не казаться ниже остальных. Сидевший рядом Мори, хоть и заметно отличался от внуков ростом, всё равно чем-то напоминал ещё одного ребёнка. На противоположном конце стола стояло три тарелки с кашей, на которой Фукудзава рисовал вареньем улыбающиеся рожицы с кошачьими ушками. Мори лениво потягивал кофе из оставленной Дазаем чашки. — Да мы тут даже лишние, — проворчал себе под нос Дазай, — похоже, у них и без нас всё чудесно.       Чуя бросил на него удивлённый взгляд. — Доброе утро, папы! — крикнул Ацуши. — Доброе утро! — подхватил Акутагава. — Доброе утро, — улыбнулся Чуя. — О, мальчики! Доброе утро! — обернулся к ним Мори. Дазай пронзил его испепеляющим взглядом. Тот усмехнулся и невозмутимо отхлебнул из чашки. — Доброе утро, — процедил Дазай сквозь зубы.       Акутагава пихнул Ацуши в бок и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и встревоженно посмотрел на пап.       Фукудзава поднял глаза от тарелок: — Доброе утро, — он выпрямился, вытирая руки о передник. — У вас тут было всего четыре стула, так что, боюсь, кому-то не хватит. — Ничего страшного, — Дазай переводил сердитый взгляд с одного отца на другого. — Кофе я мог бы и стоя попить. Если бы кто-то его не выпил. — Дазай, — Чуя тронул его за плечо, — можешь взять мой кофе, если хочешь.       Дазай отмахнулся от него. — Неплохой кофе, кстати, — заметил Мори. Все сердитые взгляды Дазая не производили на него никакого впечатления. — Не понимаю, почему бы тебе просто не сварить ещё?       Акутагава вытянулся так, что, казалось, готов был встать на стул для привлечения внимания: — Дедушка, разве ты не знаешь, что брать чужое без спроса нельзя? — озвучил он неопровержимую аксиому, и с видом победителя взглянул на обвиняемого. — А твой папа разве не знает, что нельзя оставлять свои вещи где попало? — всё так же невозмутимо парировал Мори, — откуда посторонний человек может знать, что он варил этот кофе для себя? Когда я пришёл на кухню эта чашка просто стояла на столе без присмотра, ты и сам видел. Если, к примеру, ты выйдешь на улицу и положишь свою игрушку посреди дороги, а потом уйдёшь, то не жди, что пока тебя не будет, никто не возьмёт её без спроса. Не стоит слишком уж рассчитывать на вежливость и порядочность всех и каждого, мальчик. Хороших качеств у людей не настолько много, чтобы они могли компенсировать твои собственные дурные качества, вроде рассеянности или забывчивости. И кстати о забывчивости: я же просил не называть меня дедушкой. — Тише-тише, не ссорьтесь, — вполголоса проговорил Фукудзава. — Пожалуйста, только не надо закатывать скандал при детях, — Чуя просительно взглянул в лицо Дазая, который уже сжал кулаки от сдерживаемого раздражения.       Мори допил кофе. — А что там с кашей? — скучающе поинтересовался он. — Да, деда, давай кашу! — поддержал Ацуши, который, похоже, вообще не вполне уловил суть произошедшего конфликта.       Фукудзава раздал тарелки сидящим за столом, а потом повернулся к Чуе с Дазаем: — Вы точно не будете?       Дазай отрицательно мотнул головой. — Пап, соглашайся, каша вкусная! — посоветовал Ацуши, уже успевший испачкаться в варенье, — Вкуснее чем ты всегда варишь!        Акутагава сердито пихнул его в бок. — Но она правда вкуснее! — запротестовал тот. — Но папа ведь тоже хорошо готовит! — встал на защиту отца Акутагава. — А ещё папа всегда варит нам какао! — Про какао я не знал, — заметил Фукудзава, — в следующий раз сварю. — Блин, и про это совсем забыл! — схватился за голову Дазай. — Всё сегодня наперекосяк.       Увидев, что вместо того чтобы поддержать, он только ещё больше расстроил папу, Акутагава виновато втянул голову в плечи. — Папа, не расстраивайся, — заявил Ацуши, — каша и без какао вкусная!       Он зачерпнул полную ложку и, не рассчитав, посадил пятно на футболку. — Ацуши, а почему ты в этой футболке? — вдруг заметил Чуя. — Дедушка сказал, что она лучше. — Я же просил не называть меня дедушкой, — повторил Мори. — С каких это пор ты тут решаешь что надевать детям? — не выдержал Дазай. — А почему нет? Эта футболка действительно симпатичнее той, которую он собирался надеть. — Потому что это уличная футболка, для прогулок. — объяснил Чуя. — А дома нужно надевать домашние, чтобы было не так обидно если испачкается. Кстати, дети уже достаточно взрослые чтобы одеваться самим и самим решать что надеть, не нужно им помогать, пожалуйста, вы их только разбалуете. — А я оделся сам! — заметил Акутагава. — И я домашнюю футболку одел! — Молодец! Хоть кто-то в этой семье слушается родителей! — повернулся к нему Дазай       Акутагава прямо-таки просиял от гордости и, вытянувшись во весь рост, свысока посмотрел на брата. — «Надел», а не «одел», — вполголоса поправил Мори, но никто не обратил на это внимания. — А я молодец? — обижено спросил Ацуши. — А ты меня не слушаешься, — сердито бросил Дазай.       Ацуши картинно заревел. — Я никому не нужен! — завыл он. — Это не так, — попытался успокоить его Фукудзава.       Дазай устало прикрыл глаза: — Не обращай внимания. У него просто такой возраст… — Но ведь он же плачет… — Ну вот с чего ты это взял вообще? — повернулся к брату Акутагава. — Папа меня не любит! Я не буду слушаться папу если он меня не любит! Я ему не нужен! Почему он сказал что ты молодец, а я нет? — Не слушай папу, — вмешался Мори. — Ты тоже молодец. — Что ещё значит «не слушай папу»? — вскинулся Дазай. — Я конечно всё понимаю, но такими репликами попрошу не разбрасываться! А кого ему слушаться тогда? Может, скажешь, тебя? — А почему бы и нет? — улыбнулся Мори. — Ты серьёзно? Это моя семья и командую тут я! И я и без тебя разберусь как воспитывать своих детей! — Вообще-то это я глава семьи. — С чего это вдруг? — Ну, хотя бы потому, что я старше и у меня больше жизненного опыта. — Если уж на то пошло, — вмешался Фукудзава, — то самый старший в семье вообще-то я. — Это не имеет значения, — отмахнулся от него Мори. — С каких пор мои слова не имеют значения? И почему ты решил, что именно ты главный? Никогда в жизни такого не было. Почему вообще кто-то должен быть главнее? — Любая группа людей нуждается в руководстве. А иначе будет то, что мы сейчас и наблюдаем, — Мори развёл руками, — то есть противоречие команд, поступающих от разных элементов системы, и как результат абсолютный хаос.       Чуя подошёл к детям и взял ревущего Ацуши на руки. — Пойдёмте, нам надо кое-что обсудить, — сказал он вполголоса, и они втроём вышли из кухни.

***

      Чуя, присев на корточки, вытер руки и лицо Ацуши салфеткой. — Ну вот, футболку теперь стирать, — вздохнул он, — переоденься в домашнее. — Я не буду тебя слушаться, ты меня не любишь, — заявил Ацуши, впрочем, не слишком уверенно. — Акутагава говорит, что дедушки плохие. А дедушки хорошие, это вы плохие! — Так, — Чуя нахмурился, — послушайте меня оба, пожалуйста, — попросил он настолько спокойно, насколько только смог. — Дедушки не плохие, и мы с Дазаем не плохие, ясно? Просто дедушки совсем недавно приехали и ещё не знают какие у нас правила. Но правила общие для всех, поэтому когда дедушки их запомнят, они тоже будут им следовать. А пока вам лучше слушаться нас с Дазаем, потому что мы знаем, как правильно, а дедушки говорят по-другому не потому, что они лучше или хуже нас, а просто потому, что пока не знают как правильно. Ясно?       Акутагава кивнул. — То есть, дедушки не правы, — подытожил он. — В данном случае да. Но они всё равно старшие, и они всё равно ваши родственники, поэтому ссориться с ними не надо, договорились? Если возникнут какие-то разногласия, просто предложите уточнить у кого-нибудь из пап, ладно?       Акутагава не ответил. Ацуши тоже молчал и смотрел исподлобья. — И если я или папа Дазай ругаем кого-то из вас, — добавил Чуя, — то это не значит, что мы вас не любим. Мы просто хотим, чтобы с вами всё было в порядке, и все правила нужны только для этого. Нам тоже совсем не хочется с вами ссориться, но что ещё нам остаётся если вы нас не слушаетесь?       Дети молчали. — Ну что, мы миримся? — Чуя протянул мизинец.       Акутагава и Ацуши неохотно сцепились с ним мизинцами: — Мирись-мирись! — Ну вот и славно, — Чуя потрепал детей по головам. — Поиграйте пока в своей комнате, а пока пойду посмотрю, не помирились ли ещё папа с дедушками. — Ты никогда не замечал, что это не работает? — спросил Акутагава, когда Чуя вышел. — Что не работает? — не понял Ацуши. — Мириться держась мизинцами. Мне кажется, мы что-то не так делаем. Потому что мы вроде бы помирились, а я всё равно считаю, что ты не прав.

***

      На кухне было довольно тихо. По крайней мере, никто больше не кричал.       Впрочем, войдя в комнату, Чуя понял, что спор всё-таки закончился ничем. Дазай с видом обиженного подростка сидел верхом на стуле спиной к Мори, чтобы не встречаться с ним взглядом. Мори в свою очередь тоже сидел к нему почти спиной, избегая смотреть на сына. По выражению лица Фукудзавы как всегда ничего нельзя было понять.       Появление Чуи не прервало общего молчания. — И… что в итоге? — неуверенно спросил он.       Никто не отреагировал. — Воскресенья мы обычно проводим всей семьёй, — заметил Чуя, — дети обидятся, если им придется весь день играть одним.       Все молчали. — Поэтому мне было бы спокойнее, если бы я точно знал что вы не начнёте снова ни с того ни с сего орать друг на друга, чтобы я мог позвать детей, не опасаясь, что потом их снова придется успокаивать. — А почему бы вам не проводить выходные вдвоём? — внезапно предложил Мори. — А дети? — возразил Чуя. — Дети каждый день видят хотя бы одного из вас. А насколько часто вам двоим удаётся провести день наедине друг с другом? Сходить куда-нибудь только вдвоём? И отдохнуть от детей не на работе, а действительно по-настоящему отдохнуть?       Чуя замялся. Это звучало действительно очень заманчиво. Если не считать всех случаев, когда они оба были слишком уставшими, и когда беспокоились как бы не опоздать на работу, то получалось, что наедине они с Дазаем оказывались максимум на четверть часа раз в неделю, когда утром пили кофе, да и то этот маленький праздник в трёх случаях из четырёх срывался детьми. А уж чтобы остаться вдвоём на целый день… — Готов поспорить, что в последний раз такое случалось не меньше чем лет пять назад, — продолжил Мори. — А дети, думаю, будут рады провести день с дедушками, которые так давно не приезжали.       Чуя уже был готов согласиться. Возможность хотя бы на день спихнуть детей на дедушек представлялась просто чудесной идеей. Только Дазай, наверное, будет против…       Чуя украдкой бросил взгляд на мужа. — А знаешь что? — вдруг сказал Дазай, и обернулся к Мори. — Пожалуй, я согласен уйти из дома на целый день, ради того хотя бы, чтобы не видеть что вы тут творите. Только при одном условии: когда я вернусь всё должно быть так же как было: в доме всё цело, дети в порядке, и никто не называет меня врагом народа. Если нет — то чтобы я вас обоих под этой крышей больше не видел. — Какой ты грозный, — улыбнулся Мори. — Ладно-ладно, я согласен. Идите, детишки, гуляйте. Дать вам денежку на мороженное? — А давай! — огрызнулся Дазай, — Это будет моральная компенсация.

***

— Мы с дедушками договорились, что мы с папой Дазаем пойдём гулять, а дедушки пока поиграют с вами. — А почему мы не можем пойти гулять с вами? — спросил Акутагава. — Обязательно сходим, но в другой раз, хорошо? — Нет, ты скажи точно, когда в другой раз? В следующее воскресенье пойдём? Пообещай, что пойдём в следующее воскресенье! — Ну как я могу обещать? Я же не могу знать что будет в следующее воскресенье. — Вот поэтому и пообещай, чтобы мы в любом случае пошли! — Солнышко, мы обязательно пойдём вместе гулять так скоро, как только сможем, но я сейчас не могу сказать когда именно. — Ничего, мы поиграем с дедушками, — вмешался Ацуши. — Дедушки хорошие. — А я не хочу, — возразил Акутагава. — Послушай, помнишь, что я говорил сегодня? Дедушки ещё не очень хорошо знают, что как правильно делать, поэтому мне очень важно, чтобы ты за ними приглядывал. Поэтому можно сказать, что ты остаёшься за старшего. Договорились?       Акутагава кивнул приободрёно. — Только дедушки не должны знать, что я сказал тебе за ними следить, — добавил Чуя страшным шёпотом.       Акутагава приложил руку к козырьку воображаемой фуражки: — Вас понял, шеф. Это будет секретное задание. Обещаю, противник ничего не заподозрит! — Замечательно, я знал, что могу на тебя положиться. Ацуши, думаю, ты тоже внесёшь достойный вклад в миссию?       Ацуши, глядя на брата, попытался встать по стойке смирно. — Да! — крикнул он. — Надо говорить «Так точно», — поправил его Акутагава. — Не так важно, — улыбнулся Чуя, — главное, что ответ утвердительный, а значит, я могу ни о чём не беспокоиться. — Так точно! — подтвердил Акутагава. — Вернусь — затребую отчёт по операции, — Чуя подмигнул. — Ну всё, я пошёл. Пока! — Пока, папа Чуя!

***

— Как я выгляжу? — спросил Чуя, разглядывая своё отражение в зеркале в прихожей. — Эта шляпа хорошо смотрится? — А она когда-то смотрелась плохо? — фыркнул Дазай. — Ты вырядился как на праздник. — Прогулка с любимым человеком тоже праздник, разве нет? — Чуя неуверенно улыбнулся. — Ладно, пойдём. Родителей я проинструктировал. Надеюсь, пока нас не будет, они не успеют ничего учинить. — А я проинструктировал детей. — Значит, можем идти? — Да, пошли.       Они вышли из дома. Чуя всё никак не мог отделаться от ощущения ирреальности происходящего. Они уже пять лет не выходили из дома вдвоём, только поодиночке, когда уходили на работу, или втроём или вчетвером, когда гуляли с детьми. Почему-то Чуя почувствовал себя так же, как чувствовал в шестнадцать лет, когда на их первых прогулках с Дазаем (которые они оба дружно называли «это_не_свидание») он никак не мог придумать что сказать. Дазай, похоже, тоже сейчас испытывал что-то такое.       Они в молчании добрели до ближайшего перекрёстка. — А куда мы, собственно, собирались пойти? — спросил наконец Чуя. — Не знаю, — признался Дазай. — Есть идеи? — Даже не знаю. Ну… может… кафе, например? Куда ещё ходят люди по выходным? Я, честно говоря, не помню. Ну ещё кино там, театр… Но мне кажется, в тёмном зале я просто засну. Соблазнительно, конечно, но не настолько, чтобы за это платить деньги. — Значит, кафе? — Наверное да. — Кафе это хорошо, — внезапно приободрился Дазай, — Хоть где-то я сегодня смогу выпить кофе. А где у нас ближайшее кафе, ты помнишь? — Честно говоря, нет. — И что будем делать? — Ну, судя по всему, искать, — пожал плечами Чуя. — Как раз получится ещё и прогулка. — Ладно, тогда пошли.

***

      Мори, устроившийся на диване с первой попавшейся взятой с полки книгой, поднял глаза на спустившихся в гостиную детей. — Родители предупредили, что сегодня за вами присматриваем мы? — уточнил он. — Да, — отозвался Акутагава. — Только присматривать за нами не надо, мы сами за собой присматриваем. — Неужели? — вздёрнул бровь Мори. — Ладно, как скажете. Тогда может, поиграем во что-нибудь? — Мы уже сами играем, — авторитетно заявил Акутагава. — Мы агенты на секретной миссии! — сообщил Ацуши. — Да? — улыбнулся Мори. — И на какой же? — На секретной, — отрезал Акутагава. — И мне не расскажете? — Нет. Мы отчитываемся только перед нашим руководством! — Это значит, перед… — начал было Ацуши, но Акутагава его перебил: — И наше руководство тоже засекречено.       Мори усмехнулся, оперся локтями на колени, соединил пальцы домиком и на них положил подбородок: — А откуда вы, рядовые, можете знать, что я не являюсь тайным засекреченным руководителем вашего засекреченного руководства?       Ацуши переводил удивлённый взгляд с Мори на Акутагаву и обратно: — А что, так бывает? — спросил он. — У секретных агентов должны быть удостоверения, — решил Акутагава, — чтобы определять, кто агент, а кто нет. Пошли, Ацуши, мы их сделаем, и тогда вернёмся и посмотрим, будет ли такое же удостоверение у дедушки Мори. — Не «дедушки», просто «Мори»! — крикнул Мори им в след, вздохнул, и снова взялся за книгу.

***

— Два двойных эспрессо, — попросил Дазай и обернулся к Чуе: — А ты что будешь? — Латте? — Подождите немного, когда будет готово, я вас позову, — кивнула буфетчица.       Из-за ещё довольно раннего времени, посетителей в кафе пока не было, и Чуя с Дазаем заняли столик у окна.       Снова повисло неловкое молчание. По дороге они оба время от времени пытались завести беседу, но каждый раз разговор как-то сам собой сворачивался после двух-трёх реплик. Создавалось впечатление, что они просто не могли вспомнить, о чём можно разговаривать друг с другом, кроме детей и домашних дел.       Дазай, подперев голову рукой, задумчиво смотрел в окно. Чуя барабанил пальцами по столу. — Послушай, раз уж так вышло, что мы одни, без детей и родителей, — наконец решился он, — то может поговорим обо всём этом? — О чём? — Дазай поднял на него скучающий взгляд. — О твоих отношениях с родителями. — Не надо, — Осаму снова отвёл глаза. — Я согласился уйти из дома специально для того, чтобы не думать о них. Извини, да, я помню, что я пообещал, но я действительно не знаю, что сделать, чтобы они уехали. — Я хотел как раз сказать о том… Может быть и не нужно, чтобы они уезжали?       Чуя был удостоен коротким непонимающим взглядом. — Мне казалось, что вчера тебе тоже не понравилось, что они вторгаются в нашу жизнь, — осторожно проговорил Дазай. — Да, но теперь я подумал… — То есть, ты хочешь сказать, что сейчас тебя всё устраивает? И эта безобразная сцена за завтраком, и то что нас просто выставили из дома, чтобы не мешались? — Нет, послушай… — Ваш кофе готов! — окликнула их девушка за прилавком.       Дазай сходил за кофе. — Послушай, — продолжил Чуя прерванную мысль: — Разумеется, эта ваша дурацкая ссора за завтраком мне совершенно не нравится, но давай вернёмся к этому чуть позже. Я хочу сказать о том, что они ведь действительно помогают нам. Приготовить завтрак, посидеть с детьми, чтобы у родителей было свободное время — тебе не кажется, что так и должны вести себя нормальные дедушки? — Их никто не просил об этом. — Ну и что? Что плохого они делают? Если бы, например, мои родители вдруг вспомнили о моём существовании и решили приехать, чтобы помогать нам, я был бы только счастлив. По-моему, это очень хорошо, что наши дети будут расти с такими дедушками. Разве ты сам в детстве не радовался, когда бабушки или дедушки приезжали в гости? — Родных бабушек и дедушек я ни разу в глаза не видел, — отозвался Дазай, — насколько я понял, они все живут в других городах, хотя я ни разу не спрашивал. А чужие бабушки и дедушки… Послушай, зачем это всё вообще нужно, если у ребёнка есть родители? Это то же самое что и отдавать детей в детский сад. Я же уже объяснял тебе своё мнение по этому поводу. Так вот, по поводу участия всяких там дедушек в воспитании детей я думаю ровным счётом то же самое. — А у меня была бабушка, и она уделяла мне гораздо больше внимания чем родители. Я и люблю её больше, чем родителей, честно говоря. По-моему, у нормальных детей должны быть бабушки и дедушки. И всё-таки это не то же самое, что школа или детский сад, они же всё-таки не чужие люди…       Дазай прикрыл глаза. — Я их ненавижу, — процедил он. — Особенно Мори. — Вот об этом я и хотел поговорить. Ты не думал, что эти все конфликты не столько из-за самих твоих родителей, сколько из-за твоего к ним отношения? — То есть, по-твоему, это я виноват в том, что они берут без спроса мои вещи, лезут перевоспитывать моих детей, и утверждают, что они тут главные? — огрызнулся Дазай. — И кстати, ты, между прочим, мог бы и поддержать меня в споре, когда Мори начал провозглашать себя главой семьи. — Мог бы. Если бы разделял твою точку зрения. — То есть ты не согласен с тем, что в своём доме я главный? — Тебе не кажется, что это обидно? — Не понимаю, о чём ты. — «О чём я»? — не выдержал Чуя. Он вскочил, ударяя кулаком по столу: — «Мой дом», «моя семья», «мои дети», «я здесь отец и значит я здесь главный» так ты аргументируешь свои заявления, да? А как насчёт того, что это и моя семья тоже? И мой дом, и мои дети? Нет, даже не так. Это наши общие дети! Наша общая семья! Никто не обговаривал, что ты главнее. Вообще-то я никогда в жизни не говорил что разрешу тебе мной командовать. «Ты не согласен с тем что я главный?» Ну конечно! Я согласен, что Мори нами командовать не будет. Но почему я должен соглашаться что нами будешь командовать ты? Я прекрасно обхожусь без командиров. Как, кстати, и дети. Им нужны отцы, а не командиры. И мне казалось, что ты тоже так считал. Но стоило твоим родителям появиться на пороге, как у тебя как будто мозги выключились. И эта ссора за завтраком — да, и дедушки, и дети были в чём-то не правы, но это вполне можно было решить спокойно, если бы ты не вздумал взять на себя роль управителя, раздающего обвинения. Что с тобой, Осаму? Я тебя не узнаю! — Не ори, на нас уже косятся, — попросил Дазай, кивая на буфетчицу, которая и в самом деле с опаской поглядывала на кричащего Чую. — Ну тогда пойдем отсюда, — рявкнул Чуя, — дома я не могу кричать потому что пугаются дети, а вне дома мне, оказывается, нельзя кричать, потому что люди косятся. Замечательно, любимый, я не возражаю, пойдем куда-нибудь, где на нас не будут коситься. Только не надо затыкать мне рот, пожалуйста! Я имею право высказывать свое мнение, и я не обязан делать это шёпотом, — он одним глотком допил свой кофе, бросил пустой стаканчик в урну, и остановился рядом с Дазаем, ожидая пока тот последует его примеру. — Чуя, ты меня пугаешь, — Дазай нервно вертел в руках стаканчик с недопитым кофе. — Замечательно! Спустя столько лет ты наконец открыто признал, что ты меня боишься. — Я не в том смысле… — А если не в том, — Чуя, не удержавшись, схватил его за воротник. — То вставай и пошли. — Успокойтесь, пожалуйста, — испуганно пискнула буфетчица. — А то мне, наверное, придётся позвать охрану. — Всё в порядке, — улыбнулся ей Чуя. — Мы уже уходим.

***

— Обычные агенты должны быть сильными чтобы всех побеждать, — наставительно сообщил Акутагава, — а секретные агенты должны быть очень умными и предусмотрительными, чтобы они всё узнали, а о них ничего не узнали. — Я умный! — сообщил Ацуши, — Я ведь умный? — Мы должны быть умнее противника! — А кто противник? — Сейчас противник дедушка Мори. — Но он же говорил что… — Вот в этом и дело! Он хочет, чтобы мы ему поверили и рассказали ему всю информацию. — А вдруг он правда секретный руководитель? — Нет, папа Чуя нас бы предупредил. А он наоборот говорил за ним следить, значит Мори наш противник. — И что мы тогда будем делать? — растерялся Ацуши. — Поэтому я и говорю, что мы должны быть умнее противника. Мы будем двойными агентами. — А как это? — Мы будем говорить дедушке Мори что мы поверили в то, что он наш секретный руководитель, но не рассказывать ему ничего о нашем настоящем задании, и продолжать следить за дедушками для папы Чуи.       Ацуши ничего не ответил, но посмотрел на брата крайне впечатлённо. — Поэтому, — продолжил Акутагава, — нам с тобой понадобится по два разных удостоверения: в одном мы напишем, что наш руководитель дедушка Мори, и покажем их ему. А во втором мы напишем, что отчитываемся только перед папой Чуей, и их мы никому не будем показывать. Так что нарисуй ещё два наших портрета, а ещё портреты Мори и папы Чуи, — он пододвинул к брату новые листки бумаги, а сам, взяв фломастер, принялся старательно создавать подписи к удостоверениям.

***

      Чуя бросил в воду камень.       Дазай молча смотрел как по поверхности реки расходятся круги. — Ты скажешь хоть что-нибудь? — Чуя раздражённо обернулся к нему. — Вообще-то я думал, что ты притащил меня сюда потому что тебе хотелось на меня покричать. И я не понимаю, чего ты сейчас от меня хочешь. — Покричать? Да я поговорить хочу! Я не виноват, что если я не ору, ты меня как будто в упор не замечаешь. — Не истери.       Чуя не нашёлся что ответить, тихо зарычал и принялся ходить туда-сюда. Убедив себя немного успокоиться, он снова повернулся к Дазаю: — Значит, ты всё-таки хочешь чтобы твои родители уехали? Ладно, пусть так. Но мне показалось, или ты даже не попытался сказать им об этом? — Это бесполезно, никто даже и слушать меня не будет. Я заранее знаю, что ответит Мори. — Да? А тебе не кажется, что скорее уж ты знаешь, что он ответил бы тебе шесть лет назад? Да, я помню, что у вас были довольно странные отношения, когда ты жил с ними, но разве за столько лет всё не должно измениться? Вы довольно давно не виделись, почему бы не попытаться начать общение с чистого листа? — Ты издеваешься? О каком «с чистого листа» может идти речь? Ты вообще слышал, как Мори со мной разговаривает? — Да, и по-моему, не так уж и плохо. Ты сам смотришь на всё слишком мрачно. Мне кажется, будь ты чуточку терпимее, вы смогли бы найти общий язык. — Ты ничего не понимаешь! — крикнул Дазай — Ну так объясни! — закричал Чуя в ответ.        Дазай молчал, и Чуя вдруг увидел в его глазах такое отчаяние, что ему стало его жалко. — Всё настолько плохо? Может быть тебе будет проще, если мы обсудим это? Если хочешь я могу сам поговорить с кем-нибудь из твоих родителей, — он положил руку Дазаю на плечо.        Дазай сбросил его руку и отвернулся. — Отстань от меня, — буркнул он, засунул руки в карманы, и не оборачиваясь на Чую побрёл прочь. — Что это ещё значит? — заорал Чуя ему в спину и бросился следом. — Это значит «не лезь»! Что, так сложно понять? Это моя семья и я… — Это наша семья! — перебил Чуя, — Если что-то не так, я тоже должен знать! — Ладно-ладно, наша семья. Но родители-то только мои, я это хотел сказать. И нечего было перебивать меня! Это мои родители и я сам разберусь. А тебе не должно быть никакого дела до наших отношений! Не лезь! — «Не лезь»? А как насчёт того, что эти «только твои» родители сейчас сидят с нашими вообще-то общими детьми? И того, что вы вздумали ссориться при детях? И того, что дети наверняка заметят, что ты сам не свой в последнее время? А как насчёт того, что мой собственный муж после приезда «только его» родителей ведёт себя совершенно неадекватно? Это меня тоже не касается? А как насчёт того, что когда ты уйдёшь на работу, я три дня буду находиться с ними в одном доме? До этого мне не должно быть никакого дела? А что будет когда с ними останешься ты? Детям придётся выслушивать ваши скандалы? А на это мне тоже должно быть наплевать, по-твоему? — Почему я должен со всем этим разбираться? — рявкнул Дазай. — Почему все проблемы должен решать именно я? Отстаньте от меня все! Просто оставьте меня в покое! — Но… Послушай… Я не собираюсь бросать тебя наедине с проблемами, но я же не могу тебе помочь, если даже не знаю в чём дело! Мы же всегда со всем разбирались вместе. Если уж ты не можешь сказать в чём дело, то хотя бы скажи что я могу сделать. Я не поверю, что ничего. И не поверю, что ты ничего не сможешь придумать. А даже если так, ведь мы же можем обдумать это вместе! — Отстань! — Дазай! — Что «Дазай»? Ты можешь просто оставить меня в покое? Что по-твоему я могу сделать с тем что мои родители просто существуют? Или с тем что они мои родители? Или может быть ты предлагаешь мне пойти и убить Мори? Или, раз уж ты так жаждешь моих указаний, может мне тебя попросить его убить? Что? Что я по-твоему могу сделать с тем что у меня есть родители? Когда мы женились ты прекрасно знал и о их существовании, и о том какие у меня с ними отношения. И у тебя почему-то не было претензий, а теперь вдруг тебя всё резко перестало устраивать. — Ты же знаешь, что я не об этом! Подростковые ссоры с родителями это нормальное дело, но… — Да какая разница? Просто оставь меня в покое, сколько раз я ещё должен это повторить, чтобы до тебя дошло?! Я не хочу разговаривать обо всём этом. — Но ты же понимаешь, что это нельзя так оставлять? Если тебе понадобится моя помощь… — Мало того что Мори считает, что я не способен самостоятельно справиться со своими проблемами, так теперь ещё и ты туда же! Отстань! — Ладно, как хочешь, — сдался Чуя. — Что тогда, возвращаемся домой?       Дазай остановился. — Нет. Куда угодно, только не домой, — решил он после нескольких секунд паузы. — Когда мы только начинали встречаться, ты тоже всё время так говорил, — улыбнулся Чуя, беря Дазая под руку.       Дазай проигнорировал как жест, так и фразу. — Пойдём куда-нибудь где много народу, — решил он, — и давай не будем разговаривать. Просто… не знаю… походим где-нибудь? Или где-нибудь посидим. Только обещай что больше не начнёшь орать. Можем сходить выпить ещё кофе, что думаешь? — Третья чашка за полдня? Тебе не кажется, что столько кофе вредно? — Мне наплевать. Ты можешь вообще не брать кофе, если не хочешь. Кстати, идти со мной тоже не обязательно, если не хочешь, можешь не идти. — Ну нет. Нам не стоит возвращаться домой по-отдельности, только представь как это будет выглядеть глазами детей. — Как хочешь. Тогда пойдём. Только не начинай больше со мной разговаривать, пожалуйста.

***

— Просто замечательно. Кто это рисовал? — Мори разглядывал лист бумаги со своим портретом и подписью синим фломастером: «УДАСТАВЕРЕНЕ: МОРИ, КОМАНДУЩИЙ СЕКРЕТНОЙ АРГАНИЗАЦИ». — Рисовал Ацуши, — сообщил Акутагава, — А писал я, потому что он ещё не умеет, а я умею. — Хорошо нарисовано и хорошо написано, — похвалил Мори. — Значит, этот документ означает, что вы будете выполнять мои приказы? — Только когда мы играем! — быстро уточнил Ацуши. — Ну конечно. Неужели я похож на человека, который будет эксплуатировать детей? — Что «будет… детей»? — переспросил Акутагава, — Эк…- что? — Я имел в виду, что не собираюсь постоянно заставлять вас что-то делать. Я буду только слегка координировать вашу деятельность ради блага нашей организации. — Что «…нашу деятельность»? — Ну… Иногда подсказывать вам как лучше. Так понятно? Дети неуверенно кивнули. — Только одно правило, — продолжил Мори, — поскольку организация у нас секретная, папам мы про неё говорить не будем, хорошо? — Но папа Чуя… — начал Ацуши, но Акутагава ткнул его локтем в бок и он замолчал. — Что «папа Чуя»? — Папа Чуя, когда вернётся, наверное спросит, что мы делали днём, — перехватил инициативу Акутагава, — но мы ведь можем и не рассказывать ему о том, что мы теперь играем в секретную организацию. — Абсолютно верно, — улыбнулся Мори. Он наклонился и потрепал обоих детей по головам, — Вот и договорились. Можете не беспокоиться, я очень ценю своих самых преданных агентов и всячески их поощряю. Когда вместе пойдём гулять, куплю вам обоим по мороженному. — И игрушку! — потребовал Ацуши — Ну, это как будете себя вести. В гостиную заглянул Фукудзава. — Уже можно обедать, — сказал он. — Суп готов. — Сейчас придём, — отозвался Мори. — У нас вчера был суп! Я не хочу опять есть суп! — запротестовал Ацуши. Мори присел перед ним на корточки. — Нашей организации нужны сильные бойцы. Поэтому ты должен хорошо кушать чтобы вырасти большим и сильным. А не будешь есть — не вырастешь, будешь как твой папа Чуя. — Не говори так, — встрял Акутагава, — папа Чуя обидится. — Но его же здесь нет, — пожал плечами Мори. — Так что, идём есть суп?

***

На подоконник вспрыгнула кошка. — Деда, смотри, кошка! — крикнул Ацуши.       Фукудзава отрезал маленький кусочек мяса и положил перед незваной гостьей. Покончив с угощением, кошка спрыгнула на пол.       Мори закатил глаза. — Мы её оставим? — спросил Ацуши.       Кошка получила ещё кусочек и принялась благодарно тереться о ноги Фукудзавы. — Папы не разрешат, — сказал Акутагава. — Помнишь, Ацуши, мы с тобой уже просили пап разрешить нам взять кошку, и они не разрешили. — Почему? — удивился Фукудзава.       Со стороны окна раздалось мяуканье. Все обернулись. На подоконнике сидела ещё одна кошка.       Мори схватился за голову: — Дети, вы хотели кошку? Теперь у вас их будет столько, сколько только захотите, даже если родители будут запрещать. Да тут даже я запретить не смогу, это бесполезно! — Здорово! — закричал Ацуши и бросился к кошкам. Те напугано выскочили на улицу. — Папы, когда вернутся, будут против, — повторил Акутагава. — А почему папы ушли гулять, а нас не взяли? — вдруг спросил Ацуши. — Ацуши, ну папа Чуя же нам объяснял… — А я не понял.       Акутагава попробовал вспомнить объяснение Чуи, но в конце концов вынужден был пожать плечами: — Не знаю. — Они ушли, потому что мы им не нужны, — заявил Ацуши.       Акутагава думал что он сейчас начнёт плакать, но тот просто уселся на пол посреди кухни и глубокомысленно уставился в потолок, как будто продумывал дальнейшие выводы, которые можно было бы сделать из подобного хода мыслей.       Это встревожило Акутагаву. Он подошёл и сел напротив брата. — Нет, мы им нужны. Папа Чуя же говорил…       Ацуши продолжал молчать.       Акутагава обернулся на дедушек в поисках поддержки. — У пап тоже должны быть выходные, — сказал Мори. — Но у них же есть выходные, когда они на работу не ходят. — Какие же это выходные? На работу они не хотят, но у них же ещё куча дел по дому: готовить, убираться, с вами играть. От этого они же тоже могут устать. Подумай сам, у пап ведь совсем нет времени чтобы поделать что-то, что они сами хотят. Я думаю, что иногда папам нужен выходной от необходимости быть папами. — Папам мы не нужны, — повторил Ацуши, встал, подошёл к Мори и обнял его за колени, — мы только дедушкам нужны. — Не правда, — попробовал вмешаться Фукудзава, — вашим папам очень важно проводить с вами время, просто так получилось… — он замолчал. Акутагава понял, что он не знает что сказать, и чтобы не дать повиснуть неловкой тишине, поспешил сменить тему: — Смотрите, кошка вернулась! — Кошка! — обрадовался Ацуши.        Неуверенно заглядывавшая в окно кошка поспешила спрыгнуть обратно на улицу. — Деда, почему она пугается? — спросил Ацуши, подбегая к окну. — Они ещё не привыкли. Если мы будем их кормить, они привыкнут и не будут нас бояться. Нужно будет купить для них корм.

***

      Уже темнело, когда Дазай и Чуя вошли во двор дома. — Странный был день, — заметил Чуя, прерывая долгое молчание, в котором они брели всю дорогу. — Даже не помню, когда в последний раз так долго просто бесцельно шатался по городу. — Кошмарный день, — отозвался Дазай. — В собственный выходной я выставлен из дома как подросток. И главное, я понимаю, что самое страшное ещё впереди. — Почему? — Во-первых, придётся пережить ещё один вечер с родителями, — Дазай достал из кармана ключи и отпер дверь. — А во-вторых, нам ещё предстоит узнать, что они успели натворить, пока нас не было. — Ну, может быть, не всё окажется так плохо? — попытался успокоить его Чуя.       Они вошли в дом. — Папы пришли! — на них тут же набросились дети.       На полу гостиной были разбросаны игрушки, среди которых сидели оба дедушки. Причём, стоило Чуе с Дазаем войти в комнату, как Фукудзава поспешно поднялся с таким видом, как будто его застали за чем-то стыдным. Мори же продолжил сидеть скрестив ноги, свысока поглядывая на всех снизу вверх. Похоже, все четверо только что мирно играли, и в целом всё выглядело подозрительно идиллично, если бы не одна деталь. — Что. Здесь. Делают. Все. Эти. Кошки? — медленно произнёс Дазай, нарочно делая большие паузы между словами.       Одна кошка растянулась между дедушками, ещё три сидели и лежали на диванах, одна устроилась на журнальном столике, две сидели на полках и ещё около шести разгуливали по полу. Все они держались так, как будто находились у себя дома. — Деда разрешил! — радостно заявил Ацуши. — А я не разрешал. В этом доме решения принимаю я, а не деда. Всем этим кошкам нельзя здесь остаться. — А они и не будут оставаться, — возразил Фукудзава, каким-то образом умудряясь сочетать в голосе оправдывающиеся нотки и спокойную непреклонность. — Почему они не могут приходить когда захотят и потом уходить? Кому они мешают?       Мори поднялся с пола. — Если хочешь знать, — сообщил он вполголоса, — я был против. Но разве этих троих переспоришь? — Я говорил, что папы не разрешат, — возразил Акутагава. — Но деда же разрешил, — растеряно проговорил Ацуши. — Ацуши! — Дазай наклонился к нему. — Ты опять слушаешься дедушек, а не меня!       Ацуши посмотрел на него исподлобья, похлопал глазами и начал реветь. — Ацуши! Прекрати, я всё равно не разрешу!       Ацуши начал реветь громче. — Дазай, — Чуя взял мужа за плечо, — послушай, мне кажется, нам стоит отойти и кое-что обсудить. — Может, сначала поужинаем, а потом уже всё обсудите? — предложил Мори. — Ладно, — согласился Чуя. Он присел на корточки перед плачущим Ацуши: — Солнышко, пойдём все вместе поужинаем, всё обдумаем, а потом ещё раз об этом поговорим, хорошо?       Ацуши помотал головой: — Я не хочу ещё раз идти есть! — Детей мы уже покормили, — объяснил Мори. — У вас всё равно бы не хватило стульев, чтобы ужинать вшестером, — добавил Фукудзава. — Но мы могли бы посидеть вчетвером, — продолжил Мори. — Вы бы рассказали, как погуляли… — Спасибо, мы не хотим есть. Перекусили в кафе, — оборвал Дазай, — И я бы предпочёл решить вопрос с кошками прямо сейчас. — Я не понимаю, почему они не могут приходить когда захотят, — повторил Фукудзава. — Я не предлагаю взять их на совсем. — Папа, ну пожалуйста! — заныл Ацуши.       Чуя взглянул на Дазая. Тот молчал, мрачно скрестив руки на груди. Мори поглядывал на них двоих с равнодушной обречённостью. Акутагава жадно всматривался в лица пап, готовясь привести своё мнение в соответствие с результирующей родительских мыслей. — Я думаю, мы можем пока разрешить кошкам заходить в дом, — высказался Чуя, убедившись, что больше никто говорить не собирается. — Но мы с Дазаем оставляем за собой право выгонять их, если будут мешаться, и прошу не обижаться, я предупредил заранее. Если из-за кошек в доме будет твориться беспорядок, то мы перестанем их впускать. Следить за тем, чтобы кошки не лезли куда не надо, а так же кормить их, убирать за ними и всё прочее, будут, раз уж это была их инициатива, дети и дедушки. Есть возражения или дополнения? — Спасибо, папа! — хором завопили дети. Ацуши обнял Чую за колени.       Мори воздел руки к небу: — Почему сразу «дедушки»? Что за обобщения? Я на это не подписывался! Я бы скорее попросил причислить меня к группе тех кто имеет право выгонять кошек. А ухаживает пусть за ними Юкичи, он будет счастлив, я вас уверяю!       Фукудзава коротко кивнул, как будто принял важное ответственное задание. — Хорошо, уточнение принято, — согласился Чуя. Дазай продолжал молчать, устремив мрачный взгляд прямо перед собой. Чуя неуверенно коснулся его плеча. Дазай взглянул на него, потом перевёл взгляд на радующихся детей и разбросанные по полу игрушки. — Дети! — рявкнул он. — Уже поздно, почему в гостиной такой бардак? Почему вообще вы играете не в своей комнате? Чтобы через полчаса здесь было прибрано, и вы оба уже были в кроватях! — Почему? — захныкал Ацуши. — Пап, ты чего? — Акутагава тоже счёл претензию несправедливой. — Акутагава! Ты теперь тоже будешь мне перечить? И без тебя было достаточно! — Дазай сорвался на крик. Акутагава весь сжался. — Ты должен подавать пример брату! Ты уже слишком взрослый чтобы капризничать, мне казалось, что в твоём возрасте уже стоит понимать, что такое «надо».       Акутагава начал плакать. Ацуши, не привыкший видеть старшего брата в слезах, напугано обнял его. — Папа, ты плохой! — отчаянно заявил он. — Мал ещё отца осуждать! И чего вы оба встали? Я сказал: пол часа! И время уже пошло! Если через полчаса не ляжете, я просто выключу свет в вашей комнате и делайте что хотите! — Но Ацуши же боится засыпать без света, — попробовал возразить Акутагава. — Так пусть тогда пошевелится, чтобы успеть вовремя! — Дазай! Нам надо поговорить! — Чуе пришлось вцепиться в него обоими руками, чтобы Дазай обратил на него внимание. — А тебе ещё что? — Дазай переключился на него. — Прекрати орать на детей! Да что с тобой такое? — Ещё и ты полезешь мне указывать? — разошёлся Дазай.       Чуя схватил его за волосы и потянул вниз, пока ухо Дазая не оказалось на уровне его рта: — Давай поговорим не при детях, — прошипел он. — Возражения не принимаются. — Ладно, раз уж ты так хочешь, — прошипел в ответ Дазай, пытаясь вырваться.        Чуя отпустил его волосы, но тут же перехватил за запястье, неудобно выворачивая руку, и потащил к лестнице на второй этаж.        Оставшиеся в гостиной ещё несколько секунд стояли в оцепенении, потом Фукудзава присел на корточки и принялся собирать игрушки.

***

       Чуя закрыл дверь комнаты и отпустил Осаму, практически отбросив того от себя так, что он даже упал, но тут же снова поднялся на ноги и принялся кричать: — Что тебя не устраивает? — А по-твоему всё в порядке?       Чуя подумал, что уводить Дазая в другую комнату было практически бесполезно, всё равно они кричали так, что слышно было, наверное, на весь дом. Хотя, с другой стороны, так Дазай, по крайней мере, не мог переключиться на кого-то кроме Чуи, а Чуя хотя бы мог дать отпор. И давать в обиду детей он не собирался. — Какого чёрта ты начал орать на детей? — перешёл он в наступление. — Они должны слушаться меня! — В разумных пределах да, но не когда ты ведёшь себя как псих! — Ты так думаешь?! А что я по-твоему должен делать, если Ацуши меня просто игнорирует?! — У него такой возраст. Разве не помнишь, у Акутагавы тоже такое было, но мы же тогда справились. Здесь главное не потакать и не начинать конфликты, а стараться найти компромисс. — А ты только и делаешь, что потакаешь! — А ты только и делаешь, что орёшь на него! Если тебя не устраивало моё решение, ты мог просто спокойно об этом сказать. — С каких вообще пор в этом доме решения принимаешь ты? — А с каких это пор я не имею на это права? Я не собираюсь опять обсуждать кто главный! — Если не собираешься, то может заткнёшься и в следующий раз будешь спрашивать у меня прежде чем принять решение? — А больше тебе ничего не хочется? Ты проси, не стесняйся! Может тебе челюсть сломать, например? — И как ты объяснишь это детям? — А как ты объяснишь им своё сегодняшнее поведение? Мне страшно подумать, как они себя чувствуют. Ты довёл Акутагаву до слёз! — Это его проблемы. Мальчикам в этом возрасте уже пора бы привыкать не реветь! — А может лучше ты просто признаешь, что ты виноват? Не можешь же ты не понимать, что ведёшь себя глупо. Я не знаю, из-за чего это, но если хочешь, я не буду спрашивать. Хочешь, я даже не буду тебя ругать за это, да, у всех бывают срывы, но, пожалуйста, успокойся. Мне кажется, будет лучше, если ты немного посидишь здесь один, а я пойду успокою детей. — С чего это я должен говорить, что виноват? Я вовсе не считаю себя виноватым! — Дазай, пожалуйста! — И нечего меня успокаивать! Я в полном порядке! — А если в порядке, значит ты просто последняя сволочь!       В комнату заглянул Мори. — Дети уже легли, — сообщил он. — Хорошо, я пойду… — Дазай направился к двери, но Чуя преградил ему путь: — Я тебя в таком состоянии к детям не пущу! Пожалуйста, останься здесь и постарайся успокоиться, а к детям пойду я. — То есть, я уже не имею права общаться с собственными детьми? — прорычал Дазай, пытаясь обойти Чую. Под его напором тот вынужден был попятиться, но в дверном проёме упёрся руками и ногами, так что дальше сдвинуть его с места было невозможно.       Мори отступил на пару шагов и с интересом наблюдал за разворачивающейся сценой. — Нет, почему же, — возразил Чуя. — Я буду только рад, если ты пойдёшь к детям и извинишься. Но я не хочу, чтобы на них ещё раз наорали, поэтому пока ты не успокоишься, ты никуда не пойдёшь!       Из двери детской, которая была следующей по коридору, вышел Фукудзава, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Тише, — сказал он вполголоса, — Ацуши только что уснул.       Дазай просто взорвался: — Да как ты посмел лезть! — проревел он, с удвоенной силой пытаясь отпихнуть Чую с дороги, — Всю жизнь детей укладывал спать я, я не позволю делать это каким-то там дедушкам, тем более тебе! Вы двое вообще не имеете к ним отношения! Прекратите пытаться решать всё за меня!       Чуя, устав сдерживать напор Дазая, изо всех сил пнул его в колено, одновременно толкнув двумя руками в плечи. Дазай упал на пол. — Они такие милые, ну прямо как дети, — Мори расплылся в улыбке. — Я так не думаю, — сквозь зубы отозвался Фукудзава.       Они вошли в комнату и прикрыли за собой дверь.       Дазай пытался встать, но ушибленное колено его плохо слушалось. Чуя стоял рядом, дрожа от ярости. Оба скалились, порываясь что-нибудь сказать, но оба не находили слов. — Успокойтесь все! — рявкнул Фукудзава.        Все настолько привыкли, что он всегда разговаривал довольно спокойно, что неожиданно громкая реплика заставила вздрогнуть даже Мори.       Дазай на полу непроизвольно сжался в комок. Чуя перестал дрожать и отошёл на несколько шагов. — Не хватало ещё чтобы ты на меня кричал, — прошипел Дазай, впрочем, уже гораздо спокойнее. — Никогда в жизни такого не было. — Ну хочешь, я могу на тебя покричать? — предложил Мори и улыбнулся. — Нет уж, спасибо, ещё с детства сыт по горло. — Не ври, мальчик, — Мори сделал обиженное лицо. — Я же почти никогда не кричал на тебя. Ну, максимум раз пять за все восемнадцать лет. — Лучше бы уж кричал, — огрызнулся Дазай.       Он посмотрел снизу вверх на окруживших его обвинителей и закрыл голову руками: — Просто оставьте меня в покое! — «Оставьте в покое»? — на этот раз не выдержал Чуя. — То есть сначала ты орёшь, сметаешь всё на пути, доводишь детей до слёз, а потом вдруг мы все должны оставить тебя в покое? — Согласен, — поддержал Фукудзава. — Тебе всё-таки стоило бы держать себя в руках, и сейчас глупо отрицать, что ты виноват. — Даже если предположить, что дети действительно были неправы, — присоединился Мори, — то существуют куда более педагогичные, и, что важно, гораздо более действенные способы им это показать. — Вот дети-то как раз совершенно ни в чём не виноваты! — возразил Чуя. — Ну, как сказать. Они могли бы додуматься как избежать конфликта, а не нарываться на ещё больший скандал. — Они всего лишь дети! — Чем раньше человек научится основам поведения в обществе, тем большего он сможет достичь в жизни. — Пожалуйста, не надо лезть в воспитание моих детей! — Ещё один нашёлся! — И всё-таки, на правах отца… — С правами отца в вашей семье как-то не очень, — хмыкнул Мори, — может, для начала, договоритесь как их поделить? — Послушай, но Чуя всё-таки прав… — вмешался Фукудзава. — Умоляю тебя, ты-то что в этом смыслишь?       Пререкания постепенно становились всё громче и громче. — Замолчите все, вы детей разбудите! — крикнул Дазай.        Крик вышел несколько слишком громким. На несколько минут повисла тишина. Потом в тишине стал слышен звук шагов босых ног по коридору, дверь открылась, и на пороге появился заспанный Акутагава. — Папа, ты так громко кричал, что Ацуши проснулся и теперь не может уснуть без света, — сказал он, — а я не дотягиваюсь до выключателя. — Извини, малыш. Сейчас иду, — Дазай кое-как поднялся и, немного прихрамывая, вместе с сонно семенящим Акутагавой вышел из комнаты. Никто не возражал.       Чуя устало закрыл лицо ладонями. — Давайте просто все пойдём спать, — попросил он.

***

       Когда Дазай вернулся в комнату, Чуя уже лежал под одеялом, глядя в стену перед собой.        Дазай лёг рядом. — Я извинился перед детьми, — сообщил он. — Хорошо, — безэмоционально отозвался Чуя, и оттолкнул мужа, когда тот попытался его обнять. — Не трогай меня, пожалуйста. — Ты чего, Чу? — Не трогай меня. Я устал и просто хочу спать. Даже не прикасайся ко мне. — Ты что? Ты что ли обиделся? — Да, обиделся, — Чуя повернулся к нему лицом. — Представляешь, у меня тоже есть чувства, вот удивительно, да? — Ну прости, — Дазай потянулся, чтобы взять Чую за руку, но тот отдёрнул её. — Прости. Всё, я признаю, что был неправ и вёл себя глупо. Ты обещал, что простишь, если я это признаю. — Надо было делать это раньше, когда я просил, придурок. А теперь у меня из-за тебя колено болит. — Это у тебя колено болит? — вскинулся Дазай. — Ты вообще видел, что я теперь хромаю? — Вот тебе ещё одно доказательство, что с извинениями ты припоздал. — Но всё-таки ты мог бы и простить меня. — Я не обязан вечно тебя прощать. Ты будешь делать что хочешь, а потом говорить «ну прости!», и я должен буду прощать? Извини, милый, но меня такая перспектива не устраивает. Лучше один раз я тебя не прощу, а в следующий ты уже будешь думать заранее. — Но Чуя, — Дазай снова потянулся к нему. — Дай я хотя бы обниму тебя.       Чуя сел. — Сколько раз тебе повторять, — прошипел он, — я не хочу чтобы ты ко мне прикасался. Мне вполне хватило ещё когда ты как поехавший пытался отпихнуть меня с дороги, чтобы идти орать на детей. Знаешь, после этого я даже лежать с тобой рядом не хочу. Мне наплевать, что ты уже успокоился, извинился, хоть тысячу раз всё обдумал, мне просто не комфортно находиться рядом с тобой. Так что ты окажешь мне огромную услугу, если сегодня ночью поспишь на диване в гостиной. — Чуя, но я… — Милый, если ты хоть немного любишь меня, уйди пожалуйста, — Чуя перетянул на себя всё одеяло, завернулся в него с головой и лёг, отвернувшись к стене.

***

      Дазай со своей подушкой и кипой пледов в руках оказался выставленным в коридор. Несколько минут он стоял, тупо пялясь на закрытую дверь. Потом оглянулся по сторонам. В коридоре было темно. Прямо перед ним была дверь в их с Чуей спальню. Слева — детская, и ещё дальше лестница вниз, справа — гостевая спальня.       Чуя не так часто выгонял Дазая ночью из комнаты (почему-то каждый раз получалось, что выставленным из комнаты после ссор оказывался именно Дазай), но когда это случалось, он обычно уныло тащился в эту гостевую комнату, и засыпая, мог знать, что Чуя пусть и не совсем рядом, но хотя бы всего лишь за стеной. Теперь же гостевая спальня была занята, и ему предстояло спускаться вниз и пытаться уснуть в гостиной на одном из диванов, приспособленных для того, чтобы на них сидели, но никак не спали. Если Чуя, поджав ноги, ещё мог бы уместиться на таком диване, то у Дазая с его ростом не было ровным счётом никаких шансов.       Ещё больше его удручала мысль о том, что на всём этаже он будет один. Перспектива, вспоминая о Чуе, вглядываться в потолок и думать что он примерно где-то там, не слишком-то успокаивала. И дети тоже будут где-то в неопределённом направлении наверху, а не за стеной, как было всегда. Если днём центром событий был первый этаж с гостиной и кухней, то ночью жизнь — пусть сонно посапывающая, но всё же — полностью перемещалась на второй этаж. Все они будут здесь, а Дазай внизу, один против всех.       Он вперил обиженный взгляд в дверь спальни, теперь занятой его родителями. Это всё они виноваты. А они спят и им всё равно. Дазай поймал себя на том, что пытается и не может представить себе Фукудзаву и Мори спящих рядом в одной кровати.       За всё своё детство он не очень-то часто видел родителей вместе. Они слишком много работали, и, как ему казалось, любили свою работу сильнее, чем друг друга. Дазай не придавал этому особого значения. Ему казалось, что вполне нормально, что утром, просыпаясь, он знал, что один из пап уже ушёл на работу, а вечером — что стоит идти спать, не дожидаясь, пока он вернётся. Фукудзава работал пять дней в неделю с темна до темна, Мори же — официально тоже пять дней, по восемь часов в день, но на деле часто оставался на работе до полуночи, причём каждый день, включая выходные и иногда даже праздники. Чтобы не оставлять ребёнка без присмотра, Дазая Мори брал на работу с собой. Кем работал Фукудзава, Дазай, как не пытался, вспомнить не мог, так как слышал об этом только мельком пару раз. Зато великолепно помнил кем был Мори — хирургом и главврачом центральной городской больницы, «сыном полка» которой стал Дазай. До того, как он пошёл в школу, ему казалось, что такое детство — один из лучших вариантов, на которые только можно надеяться.       Ему было позволено ходить везде, где только вздумается, только иногда отпихивали, чтобы под руку не лез, не пускали в инфекционное отделение и из операционной обычно выгоняли. Мори, мило улыбаясь, просил сотрудников не слишком донимать сына опекой, так как ребёнку следует самостоятельно изучать окружающий мир.       В результате, в том возрасте, в котором едва-едва научившиеся ходить дети тащат всё что плохо лежит, руки Дазая впервые оказалась скрыты под бинтами, так как у него не успели отнять скальпель. Отобрав ревущего сына у толпы истерящих медсестёр, Мори усадил его перед собой, и абсолютно спокойно принялся излагать ему, почему именно так не стоит делать, и что случилось бы, если бы он случайно поранился чуть глубже, или немного в другом месте. Женская половина персонала крутила пальцем у виска и вполголоса поговаривала, что этого ненормального следовало бы лишить родительских прав. «А вы предлагаете врать ребёнку? — поднял на них глаза Мори. — По-моему, уж лучше он будет осторожен с острыми предметами не потому, что кто-то сказал что так надо, а потому что будет понимать, к чему это может привести в противном случае».       После этого случая Дазай начал довольно часто получать, тайком от папы, от медсестёр сладости в качестве моральной компенсации «бедному малышу, которому в отцы достался этот псих, который, конечно же, превосходный хирург и вообще отличный врач, да и руководитель, если уж на то пошло, не плохой… Но к детям его подпускать нельзя, это точно!». Дазай выслушивал эти тирады, позволял гладить себя по голове, согласно кивал в нужных местах, но в правоте и авторитете отца не сомневался ни на миг, ведь тот факт, что Дазай был единственным ребёнком, которому позволялось преспокойно разгуливать по центральной городской больнице, более чем окупал какую-то там болтовню медсестёр, тем более, что к болтовне как правило прилагались вкусные подарки.       Детского отделения в больнице не было, оно находилось отдельно в другом здании, и под руководство Мори не попадало, поэтому возможности общаться со сверстниками Дазай был лишён. Впрочем, без компании он не оставался. Едва-едва научившись связно говорить, Дазай начал бродить по палатам и болтать с пациентами. «Не бойтесь, я не потерялся, я сын главврача, я тут всегда хожу! А чем вы болеете? Да, мне можно знать, что вы думаете, я испугаюсь? Ну я же здесь всегда хожу и со всеми разговариваю! Так что у вас? Мне же интересно. Ой, ну так это не страшно! Да, можете не объяснять, я про такую болезнь слышал. Это вас на операцию отправят. Ну и что? Операция — это не страшно, от них не умирают. Когда мой папа делает операции никогда никто не умирает. Да, я знаю как это, это когда тебя разрезают и у тебя внутри что-то делают. Я даже один раз спрятался в операционной и смотрел, а когда папа увидел, он даже не ругался! Хотите расскажу? Это совсем не страшно! Ну или вы мне что-нибудь интересное расскажите». В результате он получал ещё больше конфет, и, что для него было куда важнее, всегда был в центре внимания. Если в какой-то палате было не до него, он просто шёл в другую. Когда он был помладше, особенно любил заходить к старушкам, которые редко общались с детьми и внуками или у которых их вовсе не было. Они наперебой называли его «внучек», рассказывали сказки и, когда кто-нибудь приходил навестить их, всегда просили принести им для Дазая побольше сладостей или даже игрушку.       Однажды, когда Мори внезапно опомнился, что пора бы учить сына читать, он неожиданно выяснил, что пожилые пациентки уже научили его и читать, и писать, и считать до двадцати.       Постепенно, общество одних только «добрых бабушек» Дазаю наскучило, и он начал бродить и по другим палатам. Ему очень нравилось то, что он, четырёхлетний, здесь в больнице знал гораздо больше чем попадающие туда взрослые. Он рассказывал про разные болезни, успокаивал всех, говоря, что всё можно вылечить, и рассказывал как и что лечат, подсказывал, как пройти в какой кабинет, очень любил успокаивать тех кто нервничал перед операциями. Его любили все. Медсёстры вздыхали «Вот бы такой лучик солнца в детскую больницу, успокаивать больных детишек. Ну, а впрочем, как же хорошо, что он есть у нас!». Ему позволяли разговаривать с кем угодно и не ждали от этого ничего дурного. До одного случая.       Дазаю было семь лет, когда у него на глазах впервые умер человек. Всё-таки от болезней иногда и умирают, и это должно было рано или поздно случиться. Несколько дней он ходил как в воду опущенный. Хотя он и прежде много раз слышал, что любая жизнь когда-нибудь заканчивается смертью, вид того как это происходит произвёл на него огромное впечатление. А через три дня в больницу на скорой привезли человека сильно пострадавшего в автомобильной аварии.       Когда через два дня к пострадавшему пустили родственников, тот увлечённо рассказывал им, что был на грани смерти, причём настолько, что «был почти без сознания, слышал, что меня сейчас повезут на операцию, потом меня на минуту оставили одного, и мне померещилось, что ко мне подошёл маленький мальчик, лет шести, не больше, внимательно на меня посмотрел, и сказал «Дяденька, вы умрёте». Откуда бы ребёнку взяться во взрослой больнице? Я думаю это был знак! Может быть это ангел уже собирался забрать меня!» — «Ох, ну конечно, не иначе знак! — кивали поражённые до глубины души родственники. — Какое чудо, что ты выжил! Нужно будет купить что-нибудь в благодарность великому врачу, который тебя спас!». «Великий врач» принимал подарки с натянутой улыбкой, и думал о том, как же ему повезло, что во время операции пациент был под наркозом и не видел второй части представления.       Да, было понятно, что теперь не стоит ждать, что Дазай будет продолжать успокаивать больных фразой «Здесь ещё никто не умирал!», но всё-таки «Дяденька, вы умрёте!» — это было слишком. Мори собирался, как всегда в таких случаях, поговорить с сыном и тщательно и подробно это ему объяснить, но в тот момент на это не было времени, а было важно, чтобы мальчик понял, что поступил неправильно, поэтому он попросил одну из медсестёр запереть Дазая в гардеробе и не выпускать, чтобы, закончив операцию, Мори мог выпустить его сам и поговорить с ним. Это было немного не педагогично, но лучше уж так, чем если медсёстры опять начнут охать и жалеть «бедного мальчика» и тот возьмёт себе в привычку пугать смертью всех пациентов. Впрочем, его всё равно пожалели и, хоть и отвели, как и просилось, в гардероб, и объяснили: «Ты своими словами очень расстроил дяденьку. Это же обидно, когда тебе говорят, что ты умрёшь. А если бы тебе такое сказали, каково бы тебе было? Так что посиди тут пока и подумай над своим поступком», но запирать не стали, и следить за ним тем более. Дазай же действительно обдумал свой поступок, устыдился, но сидеть взаперти в связи с этим не стал.       После операции, усадив рядом сына, Мори долго демонстративно всматривался в зеркало, выискивая у себя седые пряди, которые, по его словам, непременно должны были появиться в тот момент, когда Дазай, размахивая окровавленными от запястья до плеча руками, ворвался в операционную с криками «Дяденька, не расстраивайтесь, я тоже умру!».       Когда кровь с рук смыли, оказалось, что повреждения не такие уж и серьёзные, и ничего смертельного в них нет. Однако Дазаю всё равно пришлось выслушать растянувшуюся на несколько часов лекцию о своём поведении.       Хуже всего было то, что всего через пару недель Дазаю предстояло пойти в первый класс. Шрамы полностью зажить не успели.       Провожая его на торжественную линейку, оба папы (то, что они оба отпросились с работы в этот день, придавало этому событию особую важность в глазах Дазая) уговаривали никому не рассказывать о случившемся казусе и не показывать спрятанные под рубашкой бинты.        Дазай впервые видел столько детей в одном месте. Он был очень удивлён, узнав, что он не единственный ребёнок в городе, как ему иногда раньше казалось. Но находить друзей Дазай умел, и незнакомых людей не боялся, поэтому, войдя в класс, тут же принялся заводить знакомства по давно отработанной схеме: «Привет, меня зовут Дазай, я сын главврача. А как тебя зовут? И чем ты болеешь?». Привычный алгоритм дал сбой. Никто в классе ничем не болел и решительно не понимал, почему это надо непременно об этом спрашивать. «Ты странный!» — ткнули в Дазая пальцем и принялись обсуждать мультики, которые тот не смотрел и ничего в них не смыслил. Он повторил попытку на другой компании детей. Результат был тот же. Он хотел выйти из класса и поискать тот, где его поймут, но его остановила учительница.       Всюду дети увлечённо болтали о чём-то, в чём Дазай не разбирался, и он, привыкший быть в центре внимания и всегда умнее всех, готов был заплакать от досады. Но ведь он столько всего знает! О стольком может рассказать! Даже взрослые всегда с увлечением его слушали, так неужели ни одна тема не поможет привлечь к себе внимание детей? «Эй, спросите меня про любую болезнь, я могу вам всё про неё рассказать! Вот прямо про любую!», «Знаешь, а я умею делать уколы, я сам ещё не пробовал, но я умею!», «А я однажды спрятался в операционной и смотрел как делают операцию. Операция — это когда разрезают человека. Хотите расскажу?», «А я один раз видел как человек умер. А ты видел когда-нибудь?». Ничего не помогало. Его либо не замечали, либо грубо прогоняли, а одна девочка и вовсе убежала с визгами. Неужели никому не интересно?       Он решил применить свой запрещённый козырь. Уж это-то точно должно привлечь внимание. «А я недавно почти убил себя!» — Дазай торжественно расстегнул манжет рубашки и продемонстрировал классу бинты.       Да, это привлекло внимание…       Когда все родители забирали детей из класса, Дазай выбежал в слезах. — Они сказали, что я ненормальный! Они говорят, что с такими как я лучше не водиться! — жаловался он, размазывая слёзы по лицу. — И ваша учительница это допустила? — нахмурился Мори, — Пойду её поищу, мне нужно с ней поговорить.       Но искать не пришлось, классная руководительница сама подошла к ним. — Мне кажется, вам стоило бы поговорить со своим сыном, — заявила она, недовольно кривя губы. — Вы вообще уверены, что вам стоит идти в школу в этом году? Вы проходили психолога прежде чем подать документы? — Я не понимаю, какие у вас претензии к моему сыну, — вскинулся Мори. — Он полностью готов к школе! Он великолепно читает, даже не по слогам, пишет печатными буквами и прописью, считает до ста и легко складывает и вычитает в пределах двадцати, и знает ещё очень много по разным темам. Готов поспорить, он умнее всех ваших учеников вместе взятых! — Да «по разным темам» он знает много, но я сомневаюсь, что эти темы входят в круг того, чем должен интересоваться семилетний ребёнок. А что вы скажете по поводу этого? — она поймала за руку Дазая, пытающегося спрятаться за Фукудзавой, и задрала незастёгнутый рукав, — То, что он рассказывает — это правда? Вы не думали сходить с ним к психиатру? Если вы поговорите с сыном, и объясните ему, о чём можно разговаривать со сверстниками, а о чём не стоит, то я не смогу ничего возразить против того, чтобы он был в моём классе, но сразу предупреждаю: не ждите, что ему будет просто найти друзей, из-за его разговоров остальные дети уже от него шарахаются. — Отпустите моего сына, — Мори буквально вырвал Дазая из рук учительницы. — Да, у всех людей есть свои странности, и если для вас это более значительно, чем интеллектуальные способности, то, знаете, нам самим не нужна такая школа. Спасибо, мы сейчас же пойдём и заберём документы. — Эй, погоди, — Фукудзава схватил разошедшегося супруга за плечо, — мне кажется, нам лучше всё обдумать, прежде чем принимать такое решение. — Да уж, лучше всё обдумайте. И поговорите с сыном, иначе, уверяю вас, во всех остальных школах вас ждёт то же самое. До свидания, — кивнула учительница, развернулась, и ушла к другим ожидавшим её родителям.       Пока они шли домой, Дазай не поднимал глаз от земли. Это был очень редкий случай, когда он шёл по улице, держа за руки сразу обоих пап. Но папы ссорились. Ссорились из-за него. Он понимал, что если бы молчал в классе, то сейчас этой ссоры бы не было. Стоило примешаться к какой-нибудь компании, молча послушать, усвоить основные мнения, попробовать с кем-нибудь соглашаться, так бы он нашёл друзей гораздо быстрее. Почему он не подумал об этом раньше? Почему он такой глупый? — Можно подумать, нам так нужны эти школы! — ворчал Мори. — Давай не будем отдавать его ни в какие школы. Он уже знает куда больше всех этих сопляков, которые посмели над ним смеяться. Будет продолжать учиться сам. Я точно так же куплю ему учебники, и он прекрасно разберётся со всем самостоятельно, и даже лучше и быстрее, потому что ему не придётся топтаться на месте пока учителя подтягивают более слабых. Если что-то не поймёт — пойдёт ко мне, я достаточно компетентен. Если на программе старших классов я не смогу что-то объяснить — наймём репетиторов. Очень хорошо, что мы так рано поняли, что нам не нужна школа, она бы его только тормозила. А так к пятнадцати годам он уже будет готов подменять меня. Он уже смышлёнее половины медсестёр, если он и дальше будет всегда возле меня, а не вынужден будет впустую тратить время в этой дурацкой школе, а потом в бесполезном уже для него институте, то очень быстро выучится всему оставшемуся необходимому, и не из книжек, как все эти неудачники, а на практике, так что сразу будет знать, как и что делать. Ещё год и я смогу брать его ассистировать мне. Ты знаешь, что некоторые новички, приходящие после института с дипломом, едва не теряют сознание при виде крови? А этот мальчишка, который им едва по пояс ростом, может преспокойно наблюдать за операцией! Да что там — он уже даже держал в руках скальпель! — И направлял его на себя, — тихо заметил Фукудзава с непреломимым протестом в голосе.       Дазай ещё больше потупился. Из-за этого папы тоже сегодня ссорились, и Дазай тоже чувствовал себя виноватым в этой ссоре.       Утром, когда папы непривычно дружно собирали его в школу, Фукудзава застал Мори меняющим бинты на руках Дазая. «А что у него с руками?» — обеспокоенно спросил он, глядя на зарубцевавшиеся полоски шрамов. Мори принялся скомкано объяснять ситуацию, стараясь выставить всё как совершенно незначительную случайность, обернувшейся полезной и поучительной для всех участников. «То есть, он сам это сделал?» — перебил Фукудзава это словоблудие. «Ну… Да». Мори взглянул на мужа почти с вызовом. Дазай удивлённо хлопал глазами. Он был уверен что второй папа уже давно в курсе. «Почему ты не сказал мне сразу?» — спросил Фукудзава. «Когда мы вернулись домой, ты уже спал» — «А на следующий день?» — «Когда мы проснулись, ты уже ушёл» — «Но не говори, что за две недели ты так и не нашёл возможности поговорить» — «Как видишь» — «Если так, то мог бы позвонить» — «Зачем? Это не настолько важно» — «Нет, это вообще-то очень важно!». Ссора была сдержана только пониманием, что Дазай может опоздать в школу. Но теперь, когда они никуда не спешили, Дазай очень боялся, что папам уже ничто не помешает снова начать спор, который хоть и проходил не на повышенных тонах, но не хуже любого громкого скандала заставлял Дазая опускать глаза, сжиматься, и мечтать о том, чтобы провалиться сквозь землю или лучше просто перестать существовать.       Впрочем, Мори пропустил реплику мужа мимо ушей. — Знаешь, серьёзно, я бы даже сейчас мог бы позволить ему помогать на операциях, — невозмутимо продолжал он, — А как он разбирается в болезнях! Он мог бы самостоятельно ставить диагнозы, готов поспорить! Надо будет, кстати, потренировать его это делать… Лет через двадцать смогу спокойно уходить на пенсию, а его оставлю главврачом вместо себя, и тогда ни одна сволочь не посмеет сказать что он ненормальный. Или посмеет… Знаешь, так и про меня за спиной поговаривают, но что с того? Они могут сказать мне это хоть в лицо, я только усмехнусь в ответ, потому что при всём этом они очень хорошо понимают насколько они ничтожны по сравнению со мной. Лучше уж мой сын будет таким же, чем обычным, как все эти людишки. — Ты договорил? — спокойно уточнил Фукудзава. — Хочешь сказать, тебе есть что возразить? — усмехнулся Мори. — Ну, давай, мне даже интересно! — Никаким главврачом он стать не сможет… — Ха! Ты сомневаешься в его способностях? — Я сомневаюсь в том, что это законно. Точнее нет, даже не сомневаюсь — это не законно. Прости, ты можешь быть сколько угодно уверен, что Дазай умнее других детей, но без документов о завершённом школьном образовании его не возьмут ни в одно высшее учебное заведение, а без документов о медицинском образовании он просто не имеет права быть врачом, будь он хоть десять тысяч раз твоим сыном, пойми, это просто незаконно. — Плевать я хотел на этот закон, — прошипел Мори. — И тем не менее, ты вынужден ему подчиняться. Как ты собираешься без документов устроить Дазая к себе на работу? Предположим, сейчас это не обязательно, пока мы содержим его за свой счёт, но рано или поздно, тебе придётся устроить его официально, хотя бы ради того чтобы он мог получать плату за свой труд. И как ты будешь это делать? Займёшься подделкой документов? Или что ещё можно сделать? Прости, я не слишком осведомлён в области незаконного трудоустройства. Но в любом случае, неужели ты будешь опускаться до такого? И даже если да, ты должен понимать, что это всё только до первой проверки. Им даже не нужно будет проверять бумаги, одного взгляда на Дазая будет достаточно чтобы понять, что он слишком молод, чтобы быть устроенным на работу по закону. — Почему это? Бывают же вундеркинды, юные дарования. А вдруг он года за четыре освоил всю школьную программу и ещё за год всю институтскую? Откуда им знать? Если уж на то пошло, то я тоже почти вдвое младше среднестатистического главврача. Или, может, ты где-нибудь видел профессиональных хирургов моего возраста? Когда меня назначили в эту больницу я был там младше всех, и что, были претензии? Да, были, но крайне недолго. — Ты сам сказал: тебя туда назначили, а Дазая никто не назначал. Это во-первых. А во-вторых, с чего ты взял, что он будет так же хорош, как ты? — вздохнул Фукудзава и, прежде чем Мори успел возразить, добавил: — Ты его самого-то спросил, чего он хочет?       Дазай не поднимал глаз. Он не знал, чего он хочет. Он понимал, что папа Фукудзава рассуждает убедительнее, тем более, он и сам уже начинал сомневаться, что настолько уж умён, как об этом вечно твердил Мори. По крайней мере, сегодня он убедился, что не смотря на все его знания, в компании обычных детей он всё равно был никому не нужным изгоем. Казалось, лучше было бы даже быть глупым, так в обществе гораздо проще. Почему же тогда папа Мори так старается доказать всему миру, что Дазай умнее всех, а Дазаю — что быть умнее всех его основная цель? Он не понимает как устроен мир? Или нарочно хочет чтобы Дазаю было плохо с нормальными детьми и хорошо только с ним? Слово «ненормальный» так сильно задевшее, очень чётко сцепилось в голове Дазая в ассоциации с собой. Все дети — нормальные, он — ненормальный. И, получается, папа его таким сделал? Почему он никогда не советовал Дазаю смотреть мультики, читать комиксы про супергероев, играть в электронные игры? Ведь тогда бы он был нормальнее, имел бы общие темы, чтобы общаться с другими детьми. Но он даже не знал о существовании всего этого. Хотя, с другой стороны, быть может, это самое «быть умнее», к которому его так упорно тянули, подразумевало под собой, помимо прочего, умение разобраться, как действовать в той или иной ситуации, и Дазаю следовало самому вовремя понять как лучше себя вести? Выходит, папа Мори возлагал на него надежды, а Дазай оказался глупее чем должен был быть и сам всё испортил.       В нём кипела досада, перерастающая почти в ненависть, направленную то на отца, то на себя.       С тех пор не очень много изменилось. Дазая всё-таки отдали в школу, одиннадцать лет учёбы в которой были худшим временем в его жизни. Тем не менее, Дазай никогда не говорил, что ненавидит школу — скорее уж он ненавидел свою ненормальность, мешающую ему чувствовать себя комфортно при общении с людьми, — и с упорством, доходящим до мазохизма, продолжал рваться в школу даже когда болел, в надежде, что, отсиживая уроки вместе с нормальными детьми, тоже станет нормальным. Это раздражало Мори, который напротив на каждый чих Дазая совал тому справку и предлагал пропустить несколько дней учёбы и вместо этого пойти, как в старые добрые, с ним на работу. «Да любой нормальный ребёнок был бы счастлив и согласился не думая!» — эта фраза, произносимая почти каждый раз в попытках его уговорить, больно задевала Дазая, но в своих метаниях он всё-таки выбирал школу, боясь что несколько дней отсутствия окончательно порвут его и без того шаткую связь с коллективом. И в результате, сидя на уроках с температурой, снова слышал от одноклассников «Вот ненормальный, лучше бы дома сидел».       В начальной школе, как и предсказывал Мори, Дазай был умнее многих сверстников (что ещё увеличивало пропасть между ними), но, не зная, гордиться этим перед отцом и учителями, или же стесняться перед одноклассниками, уже к средней школе скатился на четвёрки и тройки. Мори часто говорил, что он не должен стараться быть нормальным, что глупо стесняться того, что ты лучше других, что стараться понравится людям стоит только если потом ты собираешься ими манипулировать. Когда Дазай жаловался ему, что не может подружиться с одноклассниками, он пожимал плечами и говорил, что видимо они просто не стоят того. Хорошие оценки, победы в олимпиадах и все прочие заслуги Дазая Мори ценил очень высоко, но Дазай чувствовал, что это только отдаляет его от других. Оказываясь в компании ещё незнакомых людей Дазай стремился показать себя глупее, чем он есть на самом деле. Ему совершенно не хотелось продолжать развивать свои сильные стороны и он сердился на Мори за то, что тот постоянно требовал от него их развивать. Почему это он вообще ему указывает? Если Мори вечно говорит ему, что людьми стоит манипулировать, то не пытается ли он манипулировать и самим Дазаем? Ну уж этого он не допустит.       Их отношения переросли в холодную войну, когда внешне они могли вести вполне милую беседу, и даже соглашаться друг с другом во многом, но при этом каждый знал, что на самом деле к общему мнению они никогда не придут, и ни один не позволит другому взять верх над собой. Дазай, впрочем, понимал, что как сын он вынужден всё же отчасти подчиняться воле отца, и на чужой территории полной независимости при всём желании добиться не сможет. Поэтому, хотя Дазай действительно любил Чую, создание семьи в восемнадцать лет было всё-таки в первую очередь способом, не считая себя побеждённым, сбежать из родительского дома и создать себе плацдарм на котором можно будет вздохнуть свободно и перестать каждую секунду думать, как бы не попасть под чужое влияние.        И вот, когда он уже думал, что всё это давно позади, родители решили приехать к ним. Точнее, не «родители», конечно. Несомненно, решение принадлежало Мори. Дазай снова чувствовал себя подростком, с подростковым упорством вынужденным сражаться за свою независимость. Сейчас было даже хуже, потому что если сам Дазай считал себя уже подготовленным к тому, чтобы сопротивляться влиянию отца, то у Чуи и детей не было такого опыта, и Дазай чувствовал свою ответственность за них. Особенно он боялся за детей. А что если Мори, не сумев вырастить сына так как хотел, решит повторить попытку на внуках? Ацуши уже повёлся и слушается дедушку охотнее чем папу. Да и Чуя поразительно быстро смирился с приездом родителей мужа и принялся их защищать. Дазай понимал, что реагирует на это неадекватно, но он не мог справиться с внутренней паникой, он просто не знал, что делать. Одно уже присутствие Мори на его территории мешало мыслить спокойно и здраво. Дазай чувствовал себя генералом крепости, вдруг обнаружившим, что враг находится не снаружи, а внутри. Всё-таки отец как-то влиял на него, но Дазай готов был сделать что угодно, лишь бы только не признаваться в этом и не смиряться с поражением. Но он потерял сноровку, и делать получалось только глупости. И он снова оказывался сам же во всём виноват, и снова один против всех, и снова не знал, кого ненавидеть, и снова мечтал только о том, чтобы перестать существовать.       Он последний раз бросил сердитый взгляд на дверь гостевой спальни и мрачно потащился вниз.

***

      Акутагава напряжённо всматривался в темноту.       Где-то на другом конце комнаты тихонько посапывал Ацуши. Иногда Акутагава завидовал младшему брату. Ацуши не мог засыпать без света, но если включить свет и начать петь колыбельную или рассказывать сказку, засыпал настолько быстро, что на следующий день даже не мог вспомнить, какую именно сказку ему рассказывали. Кроме того, он был младшим, и поэтому вполне мог поднять хоть брата, хоть родителей криками о том, что ему страшно. Акутагава же был старшим, и потому никогда никому не говорил, что на самом деле тоже очень боится темноты.        Когда он был ещё достаточно маленьким, чтобы жаловаться на свои страхи, папы зажигали ему ночник, но выяснилось, что это не помогает — полутьмы Акутагава боялся не меньше чем полной темноты, в залегающих по углам тенях всё равно мерещились таинственные наблюдающие за ним существа. Иногда ему даже удавалось разглядеть их очертания, и от этого становилось ещё более жутко. Поэтому в полной темноте было даже лучше.       По крайней мере, обычно. Сегодня же ему казалось, что он слышит какие-то шорохи в коридоре, и он представлял, что это обитатели темноты подкрадваются поближе, чтобы напасть на него или ничего не подозревающего Ацуши.       Акутагава натянул одеяло на голову, чтобы защитить её на случай нападения, а подушку вытащил из-под головы и обнял руками и ногами. Так он чувствовал себя немного увереннее, но этого было мало, чтобы заснуь.        До рождения Ацуши, Акутагава часто просил кого-нибудь из пап посидеть с ним, пока он не заснёт, но потом, видя как родители устают с младшим братом, не решался отнимать их время ещё и на себя. Он научился очень хорошо делать вид, что спит, и когда родители уходили и выключали свет, просто по-долгу лежал и вглядывался в темноту. Акутагава успокаивал себя тем, что этим очень помогает папам, ведь так они могли, во-первых, раньше ложиться, вместо того чтобы сидеть и ждать, пока он заснёт, а во-вторых, позже вставать, потому что просыпающийся ни свет ни заря Ацуши, вместо того чтобы сразу идти поднимать родителей, первым делом пытался разбудить старшего брата, который, не выспавшись за ночь, без постороннего вмешательства вполне мог проспать до обеда.       Он вгляделся в ту часть темноты, где предположительно должен был находиться спящий Ацуши. Ему вдруг представилось, как незаметно подкравшаяся тварь из темноты может быть в этот самый момент набрасывается на его брата. Ацуши что-то неразборчиво пробормотал во сне. Акутагава зажмурился. Нет, надо попробовать думать о чём-нибудь другом.       Впрочем, это тоже не очень помогло. Даже наоборот. Вместо хищных тварей перед внутренним взором предстал рассерженно кричащий папа Дазай. На глаза снова выступили слёзы, Акутагава стыдливо вытер их кулаком. Он всё никак не мог понять, на что именно так рассердился папа, и были ли они с Ацуши на самом деле виноваты. Хотя, при чём тут Ацуши? Ацуши ещё маленький. А вот Акутагава уже взрослый, и должен сам думать как правильно себя вести — ему говорили об этом довольно часто после рождения брата. Значит во всём, что бы ни случилось, виноват сам Акутагава.        А что можно исправить? Он задумался. Кажется, сначала папа рассердился на то, что дедушка разрешил пустить в дом кошек, а потом из-за того, что они играли не в детской, а в гостиной, хотя это предложили дедушки, и сказали, что ничего плохого в этом нет.       «А ведь папа Чуя предупреждал, что дедушки не знают, как правильно, и их нельзя слушаться, » — вдруг вспомнил Акутагава. Он почувствовал, что подвёл пап. И снова во всём виноваты дедушки! Акутагава сердито сжал кулаки. Они с Ацуши не зря рисовали себе удостоверения — они агенты, и они работают на пап, а не на дедушек, и значит, от них сейчас зависит всё! А поскольку Ацуши ещё маленький, и ничего не понимает, то всё зависит только от Акутагавы. И он сделает всё, что от него зависит! И он сделает всё, чтобы доказать Ацуши, что папы любят их, и любят больше чем дедушки, а папе Дазаю — что они с Ацуши слушаются его, а не дедушек. И вообще, чтобы папы поняли, что они хорошие дети, и чтобы все помирились и всё снова было хорошо.        Акутагава покрепче обнял подушку и, воодушевлённый своей решительностью, заснул.