Семья

***

      Мори проснулся от того, что его трогали за лицо когтистой лапой. Он открыл глаза.       У него на груди сидел короткошёрстный чёрный кот и смотрел на Мори наглыми красно-рыжими глазами. Мори принялся было в ответ сверлить взглядом кота, но быстро опомнился, и просто сел, заставив оппонента по гляделкам, недовольно мявкнув, спрыгнуть на кровать.       Мори вздохнул. Честно говоря, он надеялся, что после переезда хотя бы неделю сможет спокойно поспать без того, чтобы утром обнаруживать в комнате кучу кошек. И сколько блаженное спокойствие продлилось на самом деле? Один день.       Он обернулся на Фукудзаву. На нём свернулось целых три пушистых клубка, но когтями за лицо его никто не трогал, поэтому он ещё спал. Мори это показалось чертовски несправедливым. — Если ты любишь человека, ты будешь терпеть все его причуды, — пробормотал он себе под нос когда-то где-то слышанную фразу.       Кошки. В кошках самих по себе нет ничего плохого. Иметь дома одну, ну максимум двух кошек — вполне нормально. Но когда на вопрос «Сколько кошек в твоём доме?» ты можешь ответить разве что «Точно не меньше десяти» — это уже слишком.       Раньше Мори был уверен, что при желании можно переубедить кого угодно, но за последние полторы недели выяснил, что из этого правила есть как минимум два исключения: кошки и Юкичи.       Впрочем, Юкичи много из чего был исключением. В юности это делало его в глазах Огая занимательнейшей из головоломок, а теперь…       «Если ты любишь человека…»       Мори снова бросил взгляд на спящего мужа.       «Если…»       Он вдруг поймал себя на том, что думает: «Интересно, люблю ли я его всё ещё?». И полюбил ли бы сейчас, если бы они только познакомились? Если вот прямо сейчас забыть, что они женаты уже… А кстати, уже сколько? После пятой годовщины свадьбы он как-то перестал считать.       Так, старшему внуку сейчас пять, Дазаю, выходит, должно быть двадцать четыре. Или нет… Какое сегодня число? Уже, кажется, двадцать пять. Значит… Двадцать шесть лет они уже женаты? Через несколько месяцев будет двадцать семь. Довольно сложно это себе представить.        В голове всплыла ещё одна мысль: «И это значит, мне уже… пятьдесят?».       Да нет, глупость, не может быть такого.       Он принялся пересчитывать. Последние лет десять, а может и больше, они с Юкичи как-то не отмечали ни годовщину свадьбы, ни даже свои дни рождения, а когда Мори с чем-то поздравляли на работе, он обычно не обращал особого внимания на то, что празднуют на этот раз. Он действительно любил свою работу, и ничуть не сожалел о том, что она отнимала практически всё его время и внимание. С того момента, как он стал главврачом, вся жизнь в воспоминаниях сливалась в один сплошной поток, состоящий только из работы, события из других сфер жизни на фоне которой просто терялись. Так что если бы его попросили рассказать что-нибудь не связанное с работой, Мори было бы гораздо проще вспомнить что-нибудь со своих институтских времён, чем то, что произошло, например, год назад. Из того, что происходило год назад, он, честно говоря, вообще ничего не помнил. Зато, к примеру, легко мог вспомнить их самые первые прогулки с Фукудзавой, причём — с удивлением заметил он — вспомнить в таких подробностях, как будто это была их последняя встреча.       Был конец лета, но листья на деревьях в парке вовсю начинали желтеть, поэтому казалось, что уже осень. Не то чтобы кто-то из них пригласил другого на прогулку, скорее они просто снова случайно столкнулись здесь. Если подумать, в этом не было ничего необычного, ведь парк располагался как раз почти на пути каждого домой, и Фукудзаве приходилось всего лишь делать крюк в лишние двадцать минут дороги, а Мори — каждый раз изыскивать предлог вечером оказаться в институте, чтобы потом по дороге домой пройти вдвоём по самой длинной тропинке через весь парк, глядя на желтеющие листья.        Они познакомились абсолютно случайно, в этом же парке, через знакомых чьих-то знакомых (у Мори в те времена было очень много знакомых, и совсем не было близких друзей). Впрочем, тогда они даже не то чтобы познакомились — когда две шумные толпы, принесшие их сюда, слились в одну большую шумную толпу, им не удалось обменяться даже парой фраз, — они просто узнали имена друг друга. А ещё Мори узнал, во сколько Фукудзава ходит с работы.        Он всё никак не мог понять, что именно его зацепило в этом высоком молчуне с вечно серьёзным выражением лица. Когда он в первый раз отправился его выслеживать, Мори убедил себя, что делает это просто ради развлечения. Нужно же иногда делать перерывы в учёбе, и, чтобы развеяться, устраивать себе небольшие авантюры. Например, нарочно «случайно» столкнуться с малознакомым человеком. Почему именно с этим? Да так ли это важно? Просто захотелось. И не факт ещё, что он ходит с работы именно через этот парк. Одно дело забрести туда за компанию с кем-то, и совсем другое ходить через парк каждый день — это было бы даже немного странно. Поэтому не так уж велик шанс, что удастся снова его встретить.        Но всё же удалось. — Так вы запомнили как меня зовут? — Мори удивлённо поднял бровь. — Мори, — ещё раз повторил Фукудзава. — А имени я не знаю, мне вас представили только по фамилии. А ещё вы врач, если я правильно помню. — Мори Огай. И вашего имени мне тоже не назвали, Фукудзава… — Юкичи. — Юкичи, — повторил Мори, смакуя звучание имени. — И да, я врач. Уже почти. Заканчиваю институт в этом году. — Неужели у вас занятия до самого вечера? Или вы просто гуляете? — Нет, я действительно из института, но не с занятий. В связи с тем что скоро выпускаюсь, очень много возни с документами. А через парк мне по пути. — А мне уж было показалось, что вы за мной следите. — Зачем бы вдруг? Я всегда здесь хожу. А вы с работы? — Да. Мне тоже здесь по пути, и я всегда хожу здесь в это время, но никогда вас здесь не видел. — А я не видел вас.       Некоторое время они шли молча. На самом деле, Мори и не очень-то хотелось что-то говорить, просто идти рядом с Юкичи внезапно оказалось очень приятным. Он всё ещё не мог понять, что он в нём нашёл, но это только раззадоривало его интерес. Ему вдруг очень захотелось взять Фукудзаву за руку. Мори решился бросить быстрый взгляд на лицо спутника, но наткнулся на ответный взгляд льдисто-серых глаз, и они оба поспешно отвели глаза и стали смотреть на желтеющую листву деревьев по обоим сторонам от дорожки.        «А он красив, — вдруг подумал Мори. — Нет, это не то, из-за чего он мне нравится, но он красив». Уже «нравится», так значит? Хм, а ведь наверное действительно нравится. И почему-то всё-таки казалось, что он тоже соврал, сказав, что ходит здесь каждый день. Хотя, даже если и действительно соврал, то ведь совсем необязательно что он пришёл сюда ради встречи с Мори, ведь может же быть ещё тысяча других причин. И всё-таки… он запомнил его имя. Хотя, это тоже ничего не значит, может быть просто в отличие от Огая его новый знакомый не имеет привычки пропускать мимо ушей большую часть сообщаемых ему бесполезных имён бесполезных людей? Проще было не думать об этом. Но не думать не получалось. Да и не очень то и хотелось оставлять такой любопытный объект для размышлений, не разгадав его до конца. «Может, этим он мне нравится?». Пустые люди гремят громче всех, а в этом чёртовом тихоне что-то есть, ох, есть. И если достаточно долго смотреть в эти глаза (где бы ещё найти на это решительности?), то должна непременно блеснуть в них какая-то искорка. Он непременно должен оказаться тоже в чём-то сумасшедшим. «Возможно, даже достаточно сумасшедшим, чтобы понять меня». — Доктор Мори? — окликнул Фукудзава. Они уже добрели до противоположного конца парка.       Мори вздрогнул и поднял вопросительный взгляд. — Эти ваши дела с документами в институте… Они уже закончены, или завтра вечером вам опять придётся туда идти?       Мори захотелось рассмеяться и заплакать одновременно. — Да, да, наверное ещё нет, — пробормотал он. — Ладно, мне отсюда в другую сторону, я пойду, до свидания. — До свидания. Свернув в ближайший переулок и убедившись, что его никто не видит, Мори всё-таки не выдержал и, закрыв лицо ладонями, рассмеялся. Следующим вечером он не смог спокойно дождаться нужного времени, и пришёл к парку на полчаса раньше нужного. — Вы меня ждали? — удивился Фукудзава. — Вчера мне показалось, что вам хотелось бы продолжить беседу, — улыбнулся Мори.       И они снова пошли через парк.       И на следующий день тоже. И на следующий день. И всю следующую неделю. И весь следующий месяц.       Они уже не старались скрывать друг от друга, что приходят сюда именно ради этих прогулок. Вместо прямого пути от одного конца парка до другого, нашлась извилистая тропинка, заводящая в такие глубины парка, что он уже становился похожим на настоящий лес, проходящая мимо заброшенного декоративного пруда, где ветви деревьев опускались над водой и тропинкой так низко, что Фукудзаве приходилось пригибаться, чтобы не задевать их головой. Зато здесь никогда не было других прохожих, и можно было не опасаться косых взглядов. Юкичи на поверку оказался вовсе не таким молчуном и недотрогой, как казалось, а его редкие улыбки и смех Мори хранил в памяти как настоящее сокровище. Он чувствовал, что с каждой минутой, что они проводят вместе, всё больше влюбляется, и сердился на себя за это глупое чувство, но ничего не мог с этим поделать. Ему хотелось, чтобы Юкичи всегда был только с ним, чтобы он был только его. Мори часто ловил себя на том, что ревнует, очень глупо ревнует своего Фукудзаву к каждому, кто только смел бросать на него взгляд. Хотя, конечно, причин беспокоиться, наверное, нет, ведь ни один из этих прохожих не знает его настоящего, не может оценить его в полной мере. И пусть! И пусть не знают! Пусть больше никто во всём свете никогда не узнает, какого это идти с ним под спускающимися к воде ветвями ив, сжимая его ладонь, или обвив его руку обеими руками и прижавшись щекой к его плечу. И пусть никто никогда не узнает, что Мори, с детства не любивший обниматься и вообще не понимавший какое удовольствие может быть в том, чтобы прижимать к себе кого-то, только в объятиях Юкичи неожиданно для себя чувствовал себя невероятно уютно, как будто переносился в какое-то другое измерение, отдельное от всей окружающей суеты.       Мори довольно долго планировал, как подстроить их первый поцелуй, представляя с удовольствием и некоторым даже злорадством растерянного и смущённого после поцелуя Фукудзаву, но пока он раздумывал об этом, Юкичи сам развернул его к себе за плечи и поцеловал, взяв в ладони его лицо, так что растерянным и смущённым оказался сам Огай. — Мне показалось, ты ещё тысячу лет не решишься. — А вот и нет! — по-детски обиженно крикнул Мори, и, чтобы скрыть неловкость, сам ещё раз поцеловал Фукудзаву.        Вообще он довольно часто вёл себя как-то по-детски, и чувствовал себя так, как будто ему снова пять лет и он отчаянно пытается привлечь внимание старшей девчонки из соседнего двора, разве что за косички не дёргал. Сколько бы они ни узнавали друг друга, Юкичи продолжал восхищать и оставаться интереснейшим объектом изучения, и Мори был готов высказывать самые бредовые мысли и делать несуразные вещи только чтобы ещё и ещё раз посмотреть, как он отреагирует на это? А на это? И пытаться угадать, и радоваться когда получалось, и радоваться, когда не получалось. И каждый раз, когда они оказывались вместе, думать только об этом, и забывать про учёбу, будущую работу, и то, что ему уже давно не пять.        Но между тем, институт он окончил успешно и, чтобы уж не зря ходить в его сторону каждый вечер, в то время как большая часть его сокурсников пыталась прийти в себя и понять, существует ли жизнь после института, донимал администрацию и преподавателей просьбами дать ему рекомендации или как-то ещё помочь пристроиться сразу куда-нибудь повыше и позначительнее. Преподавателям оставалось только устало закатывать глаза и переговариваться между собой «Слава богу, он наконец-то выпускается!». Весь институт уже давно знал: если Мори Огай чего-то хочет, он этого добьётся, и ему наплевать, нервных срывов скольких преподавателей это будет стоить. «И ведь он не отвяжется! Так и будет ходить пока его не назначат куда-ниюудь не меньше чем главврачом, — жаловались они друг другу, — он мне уже в кошмарах снится!» — «А между тем, может быть действительно проще будет похлопотать за него? Тем более, на практике он вроде бы показал неплохие навыки» — «Если говорить откровенно, он лучший в этом выпуске. Причём, когда я говорю «лучше» я имею в виду «намного лучше…» — «И к тому же очень энергичный молодой человек…» — «Не в меру энергичный» — «… но он с таким же энтузиазмом относится и к своему делу. Не удивлюсь, если он изучал что-то и дополнительно, кроме институтской программы. И к тому же, вы помните, как он настоял для себя на дополнительной практике» — «Конечно помню, тогда-то он и начал сниться мне в кошмарах» — «И вам не кажется, что у мальчишки организаторский талант?» — «Ха! Да уж, мы тут все пляшем под его дудку! И всё же, к чему вы всё это?» — «Вы не помните, сколько лет главврачу главной городской?» — «Да, до меня тоже доходили слухи про то, что его уже несколько лет никак не могут отправить на пенсию» — «Я слышал, что уже даже министерство думает, что с этим делать. Впрочем, это только слухи. Но ведь им наверняка как раз и нужен кто-то молодой и энергичный» — «Но не мальчишка едва из института же» — «Но ведь он от нас не отвяжется. А так мы можем просто порекомендовать, а там уж пускай он не нас, а их с этим достаёт» — «Не нас, а их? Вы думаете, это сработает?» — «Я очень на это надеюсь». -… они все относятся к этому скептически, но сделать ничего не смогут: есть распоряжение и с понедельника я вступаю в должность. Мне сказали, что это испытательный срок, и потом вместо меня могут поставить кого-то другого, но я-то знаю, что никуда уже оттуда не уйду. Работы будет много, потому что я одновременно и главврач и хирург, но мне это даже нравится… да что уж там, это именно то, чего я добивался. А в главной городской ещё когда мы ходили туда на практику был заметен недостаток строгой организации, а ведь это всё-таки главная больница, и это статус который накладывает обязательства, и уж при мне там всё будет как надо, даже если для этого понадобится быть немого тираном, — Мори закончил свою тираду и посмотрел на своего спутника, который молчал и был довольно мрачным, — Ты разве не рад за меня? — Разумеется, я за вас рад, доктор Мори, — отозвался Фукудзава, хотя его лицо говорило об обратном.       Мори нахмурился. В том, что его назвали на «вы» не было ничего необычного, он и сам до сих пор всё не мог определиться и переходил с «ты» на «вы» и обратно раз по пять за день, но вот обращение, ввиду последних новостей даже более уместное чем обычно, прозвучало как упрёк, и Мори невольно начал чувствовать себя виноватым, хоть и не понимал, в чём именно провинился.       Они остановились на перекрёстке между прямой дорожкой через парк и их обычной тропинкой. — Значит, в институт вам больше ходить не нужно? — спросил Фукудзава тщательно изображая на своём лице безразличие, — А больница, насколько я знаю, находится совсем в другой стороне от вашего дома. Да и к тому же, вы сами сказали, что будете теперь очень заняты…        Мори понял в чём дело, и ему стало по-настоящему стыдно. И правда, он не подумал о том, что ему теперь будет совсем не до прогулок. Закончился месяц безделья, когда в институт ему нужно было ходить только для того, чтобы в очередной раз заставить нервно вздрогнуть преподавателей, закончились полтора месяца ежевечерних прогулок с поцелуями под ивами у пруда, заканчивалась юность и должно было начаться то, что называли «взрослая жизнь», и хотя Мори всегда презрительно фыркал слыша это название, считая, что и без того давно уже не подросток, сейчас он вдруг понял, что очень скоро, буквально на следующей неделе, всё в его жизни сильно изменится. Кажется, даже сильнее, чем когда он переезжал в другой город от родителей, чтобы поступить в институт. Потому что теперь получалось, что вместе со всем прочим в прошлом теперь останется и Юкичи. А сейчас он стоит перед ним, и смотрит на него, и ни за что не скажет об этом напрямую, но очень не хочет, чтобы всё кончалось. А ведь если не сделать ничего, срочно, вот прямо сейчас, то может быть они видятся в последний раз… — Значит, со следующей недели мне не ждать вас? — прервал тишину Фукудзава, но после его слов она сгустилась с новой силой, так что стало почти физически больно.        Нет, оставить это так нельзя было ни за что на свете. — Я… я не могу ответить сейчас, — торопливо произнёс Мори, запинаясь от того, что слова не поспевали за мыслями, — спросите у меня ещё раз завтра… Да, непременно, завтра, прямо утром, приходите снова сюда и спросите меня ещё раз. Да, я знаю, завтра рабочий день, но пожалуйста, — он схватил Фукудзаву за руку, заглядывая ему в лицо умоляющим взглядом, — отпроситесь с работы до конца недели, скажите, что по семейным обстоятельствам, или ещё что-нибудь такое. Это очень-очень важно!       Он дождался в ответ едва заметного кивка, и отпустив руку Юкичи, не в силах сдерживаться, почти бегом бросился к выходу, повторяя: — Завтра! Завтра с утра! Придите обязательно! Это очень важно!        Дома он перерыл все карманы и заначки, пересчитал найденные деньги. Вроде должно хватить. Главное, чтобы хватило, а там — будь что будет, упускать момент нельзя, а уж на что дожить до первой зарплаты можно и потом придумать.       За ночь от беспокойства он так и не смог заснуть, а под утро вспомнил, что не назначил точного времени встречи. Значит, надо прийти как можно раньше, чтобы не заставлять Фукудзаву ждать.        В парке он был в шесть утра, переминаясь с ноги на ногу от волнения и уже осенней утренней прохлады. Фукудзава пришёл всего на десять минут позже. — Удалось отпроситься с работы? — Мне кажется, ты погорячился. Не вижу причин отпрашиваться до конца недели. Тем более по каким ещё семейным обстоятельствам? Мои родители живут довольно далеко отсюда, а я не женат… Если ты хочешь о чём-то поговорить, то у нас есть ещё около двух часов, так что, думаю, ты успеешь сказать всё что хочешь и я не опоздаю на работу. — Ладно, как хочешь, — Мори зябко спрятал руки в карманы. — Я вчера просил задать мне сегодня тот же вопрос… Фукудзава вздохнул. — Мне ждать вас здесь на следующей неделе, доктор Мори? — Нет. Начиная со следующей недели вы будете ждать меня в другом месте. И называть меня по-другому. — Называть по-другому? Как? — Ну не знаю, — Мори криво усмехнулся, — «дорогой», «любимый», или как там это ещё принято у супругов?       Он достал из кармана одно из двух обручальных колец, которые купил вчера на последние деньги, и опустился на одно колено: — Вы ведь… выйдете за меня?       Нужно было быть совершенным безумцем, чтобы согласиться выйти замуж за человека, которого знаешь чуть больше полутора месяцев. Но Мори с первой встречи чувствовал, что его возлюбленный в чём-то окажется безумцем. И он не ошибся.        Фукудзава достал телефон: — Похоже, мне всё-таки придётся позвонить начальнику, и сказать, что я не могу выйти на работу по семейным обстоятельствам. Мори оказался прав: на прежнем месте они ни разу с тех пор друг друга не ждали. На следующее утро, например, они назначили встречу у загса. В пышной свадьбе не было никакого смысла — всё равно приглашать было некого: у них обоих не было достаточно близких друзей, а вся родня жила в других городах. Поэтому прийти пораньше утром, да ещё и в будний день было неплохой идеей, чтобы без очереди и без всяких церемоний просто расписаться и уйти. Впрочем Мори всё равно решил, что такое событие стоит того, чтобы одеться по-особому, и нашёл свой костюм, оставшийся ещё со школьного выпускного. Однако, в результате, на фоне будущего супруга он всё равно выглядел скромно. Тот был в костюме бледно-кремового цвета, который шёл ему настолько, что Мори в стотысячный раз заново влюбился в него с первого взгляда. — Весь в белом, только фаты не хватает, — съязвил он, отводя взгляд, чтобы щёки не раскраснелись слишком сильно, от лезущих в голову при одном только взгляде на Фукудзаву мыслей о том, как потом, когда они останутся наедине, он расстегнёт эти пуговицы на чересчур туго застёгнутом воротнике его рубашки, запустит руки под пиджак… — А ты выглядишь как будто сбежал из школы, — недовольно хмыкнул Юкичи. — Не удивлюсь, если тебя спросят, есть ли тебе восемнадцать. — Ладно, пойдём, невеста, — Мори протянул руку, как будто приглашая на вальс. — Ты за это потом получишь, — тихо пригрозил Фукудзава, но руку в ответ подал.        Мори улыбнулся. Он чувствовал себя ребёнком, победившим в каких-то очень больших соревнованиях, и выигравшим тот самый приз, о котором, казалось, мечтаешь уже всю жизнь, даже если раньше об этом не задумывался. Осталось всего лишь расписаться в получении этого приза.        Они выходили из загса снова держась за руки, и у Мори просто мурашки по коже бежали, когда, сжимая ладонь своего теперь уже мужа, он чувствовал там где его раньше не было ещё не согревшийся от тепла руки металл обручального кольца. — Сходим куда-нибудь отпраздновать? — предложил Фукудзава. — Честно говоря, у меня совсем нет денег. — Ну, у нас же теперь по идее общий бюджет. И к тому же, мне уже давно стоило пригласить тебя в кафе. — Нормальные люди обычно успевают сделать это ещё до того как выходят замуж. — усмехнулся Мори, но потом, немного помолчав, тихо добавил: — Спасибо, милый.        Так странно и непривычно было произносить это вслух, а не бесконечно прокручивать в мыслях, что он рассмеялся, прижавшись щекой к плечу Фукудзавы. Тот приобнял его за плечи и поцеловал в макушку.        Это было похоже на сказку или самый лучший сон: они шли держась за руки уже не по своей тропинке скрытой от посторонних глаз, а просто по улице, и Мори едва сдерживался, чтобы не кричать в лицо каждому из встречных прохожих: «Да, он чертовски хорош в этом костюме. Да он вообще невероятно хорош, вы даже не представляете, он лучший человек во вселенной! И он мой, мой и только мой!». Он наконец-то чувствовал, что больше не рискует потерять его. Не в силах справиться с эмоциями, бесконечно повторял «я люблю тебя» и слышал то же самое в ответ. Глупо улыбался и начинал смеяться сам не понимая чему. Потом они долго сидели в кафе и большую часть времени просто смотрели друг на друга. Казалось, что привыкнув гулять бок-о-бок, теперь глядя друг на друга не сбоку, а прямо в лицо, они всё никак не могли как следует присмотреться, и сидели так несколько часов, прерываясь только на то чтобы взять ещё по чашке один чая, а другой кофе. Мори, задумавшись, закинул ногу на ногу и под столом тихонько гладил носком ботинка голень Фукудзавы. Тот поглядывал на него немного укоризненно, а потом, отставив чашку в сторону предложил: — Может пойдём уже домой?       А ещё теперь у них было общее «домой» и не надо было расходиться в разные стороны в конце тропинки. Они оба тогда жили на съёмных квартирах, но квартира Фукудзавы была немного больше, и к тому же от неё им обоим было ближе до работы, поэтому было решено, что Мори переедет к нему. Вещи можно было забрать позже, а пока они просто пошли домой. — Кто бы мог подумать, что после свадьбы мне придётся переехать к своей невесте, — усмехнулся Мори, оценивающе оглядывая помещение, которое он видел впервые и которое в ближайшее время ему предстояло называть своим домом. — Я обещал, что за «невесту» ты получишь, — Мори оказался прижатым к стене, и Фукудзава нежно, но достаточно чувствительно укусил его за ухо.       Пользуясь возможностью, Огай расстегнул несколько пуговиц, и обвил руками под пиджаком талию мужа, одновременно пытаясь увернуться от очередного укуса, вместо которого внезапно получил поцелуй в скулу.       Именно тогда он вдруг подумал о том, насколько хорошо всё в итоге сложилось: теперь он сможет спокойно заниматься карьерой, быть очень занятым, строгим и важным на работе, но приходя домой, забывать про всю эту мишуру, и просто быть самим собой наедине с любимым человеком. Теперь ему действительно будет ради чего спешить вернуться домой.       Ему представилось, как он возвращается с работы, возможно, после сложной операции, или, может, пришлось улаживать запутанные административные вопросы, или даже всё сразу, он очень устал, и не хочет больше видеть всех этих тупых людей, потому что больше всего хочется перерезать им всем глотки, и вот он заходит в квартиру, заходит домой, утыкается лицом в плечо мужа, говорит «Как же меня всё достало», и получает нежные поцелуи в щёки и шею, или устало пытается язвить, а его за это кусают за ухо. И он снова чувствует себя живым.       Это была мечта из разряда тех, от которых со временем обычно не отказываются, а просто забывают, переключившись на что-то другое, а потом вдруг вспоминают спустя много лет с удивлением и немного грустной улыбкой.        Вот и в этот раз мысль как-то выскользнула из головы Мори, когда руки Фукудзавы стянули с него пиджак и ослабили галстук.       На следующий день их разбудил звонок телефона. — Мне ко второй паре, — не просыпаясь, пробормотал Мори и закрыл голову подушкой. — Кажется, это твой звонит, — заметил Фукудзава. — Выключи его.        Фукудзава дотянулся до телефона, бросил взгляд на экран и потряс мужа за плечо: — Это хозяин твоей бывшей квартиры. Может, ответишь? Вдруг это что-то важное? — Слышать ничего не хочу, — отозвался Мори из-под подушки. — Если важное — перезвонит. — Если он до сих пор не сбросил вызов, то, думаю, если перезвонит, то минут через пять. Так что лучший способ отделаться от него — взять трубку. — Ладно, давай, — Мори неохотно сел в кровати, принял телефон из рук мужа и ответил на вызов. — Ты уже съехал? — минуя приветствия вопросил требовательный голос. — Что? — зевнул Мори. — Ты накануне говорил, что со вчерашнего дня переезжаешь в другую квартиру, это так? — Ага. — Во сколько можно будет заехать, чтобы забрать ключи? — Что? — Я тебя разбудил что ли? — Вообще-то да. — Нечего спать до обеда в будний день. — Я вчера вышел замуж… — Чудесно, мои поздравления, а теперь скажи, когда ты сможешь отдать ключи? У меня уже есть человек, который готов снять эту квартиру, так что я был бы очень признателен, если бы ты созвонился с ним в ближайшие полчаса и отдал ему ключ. Я пришлю тебе его номер. Просто это довольно срочно. Я пока занят, состояние квартиры заеду проверить через пару часов, но думаю, у тебя там всё в порядке, ведь так? Объяснишь новому жильцу что там как, договорились? — Стоп, в смысле «новому жильцу»? Я ещё свои вещи оттуда не забрал. — Ты же говорил, что съедешь ещё вчера. — Не совсем так. Вчера… — Ладно, тогда, надеюсь, ты съедешь достаточно быстро. Я обещал новому жильцу, что через два часа квартира будет в его распоряжении. Всё, до связи. Номер пришлю. И позвонишь мне, когда отдашь ему ключи. Да, кстати, если ты потом дождёшься, когда я приеду, можешь сразу отдать мне деньги за начало месяца, ты же в этом месяце ещё не успел заплатить за квартиру. Да, лучше дождись.       На том конце положили трубку. — Вот чёрт, — выдохнул Мори.        Они стояли на зябком ветру и смотрели вслед уезжающему такси. — Пришлось заплатить немного больше, — заметил Фукудзава, задумчиво изучая содержимое почти пустого бумажника, — но мы бы провозились гораздо дольше, если бы он не помог отнести все коробки на нужный этаж. Честно говоря, не думал, что у тебя так много вещей. — Я тоже не думал, — хмыкнул Мори. — Впрочем, может быть, мне удалось бы сложить всё несколько компактнее, если бы у меня на сборы было больше чем полчаса. — Ты не слишком-то всё рассчитал, — кивнул Фукудзава, — как-то даже не похоже на тебя. И кстати об этом: у нас конечно совместный бюджет, но ты всё-таки сможешь вернуть мне хотя бы часть той суммы которую я отдал за тебя за квартиру? Просто мне нужно будет заплатить ещё и за свою… нашу квартиру, а на что-то ещё у меня почти не осталось денег, а до зарплаты ещё почти месяц.       Мори опустил глаза: — Понимаешь, когда я сказал, что потратил все свои деньги нам на кольца, я имел в виду «совсем все». Фукудзава задумчиво посмотрел на кольцо у себя на пальце. — Может вернём их? Скажем, что не подошли. Или сдадим в ломбард. — Ни за что на свете! Это же обручальные кольца! К тому же, в магазине их вряд ли примут обратно. Если скажем, что не подошли, скорее всего просто предложат поменять на другие, но деньги не вернут. А в ломбарде, я слышал, за всё всегда дают намного меньше изначальной цены, и к тому же если мы вдруг потом не сможем их выкупить, я этого себе не прощу. Они помолчали. — Я обязательно верну тебе всё, как только получу первую зарплату, — добавил Мори. — А у тебя когда зарплата? — Тоже почти через месяц…       Утром следующего понедельника они сидели на кухне, заваривая на двоих последний чайный пакетик. — Когда я жил в институтском общежитии, — подбадривающе заметил Мори, — у нас вообще считалось расточительством заваривать один пакетик меньше трёх раз. Красный чай после этого приобретает чернильный сине-чёрный цвет, но остальные ничего. А где-то после восьмой заварки можно заваривать вместе по два пакетика. Только ты вчерашние, кажется, уже выбросил? — Прекрати. Уж на чай нам точно хватит. Хотя бы самого дешёвого пачку можно купить. — И сколько денег у нас после этого останется? — Считал вчера, но точно не помню. Мало. — Давай не будем тратить. Лучше пусть у нас останется немного побольше, мало ли какие непредвиденные обстоятельства? Что мы, без чая не проживём что ли? Что кофе тоже не осталось это, конечно, печально. Но ладно, проживу как-нибудь и без кофе. — Да, ты пожалуй прав, нам стоит отложить хоть сколько-то на всякий случай. Как думаешь, может возьмём кредит? — Чтобы потом его платить с процентами? Лично я предпочитаю не есть пару недель, чем несколько месяцев. — Ты преувеличиваешь. — По крайней мере, в этом месяце у меня испытательный срок, и поэтому заплатят не слишком-то много, и мне совсем не хочется ещё и отдавать часть этих денег на выплаты по кредиту. А у тебя не вычтут из зарплаты то, что ты брал отгулы? — Ах да, точно, — поморщился Фукудзава. — Я лучше договорюсь чтобы вместо этого выйти сверхурочно, но ладно, ты всё-таки наверное прав. Тем более что не то чтобы есть совсем нечего, чай вот только закончился… — Чай, хлеб, сыр, кофе, ещё что-то по мелочи, — кивнул Мори. — мы без этого вполне проживём. Зато гречка осталась, макароны, что там ещё?.. рис… Будем питаться кашами, как в детском садике. Ничего, очень даже неплохо. — Извини, что всё так получилось. — Нет, это ты извини. Это я виноват.       Мори взглянул на часы: — Прости, милый, кажется чай тебе придётся допивать одному. Мне уже надо идти, в первый рабочий день я никак не могу опаздывать, нужно произвести как можно лучшее впечатление, — он нервно взъерошил и снова пригладил волосы: — Как по-твоему, я внушительнее выгляжу с распущенными или если собрать? — Ты действительно думаешь, что это зависит от причёски? — Конечно! И от причёски и вообще от всего, — Мори встал из-за стола, вышел из комнаты и скоро вернулся с держа в зубах резинку для волос и обеими руками пытаясь собрать хвост, что у него никак не получалось, потому что несколько прядей то с одной, то с другой стороны всё время выпадали, и он пытался заново. — На первое впечатление может повлиять что угодно, а ведь люди в первую очередь замечают внешние черты, — Ему наконец удалось стянуть резинкой все волосы сразу, но когда он попытался немного поправить хвост, несколько прядей по бокам снова выскользнули из причёски.       Фукудзава тоже встал, и обнял мужа, перехватив его руку прежде чем тот успел снова рассерженно сорвать с волос резинку: — Если так, то тебе точно нет смысла волноваться о причёске, до неё никому не будет дела. Ты же опять сам не заметишь как начнёшь там всем улыбаться, а ещё и с этим твоим взглядом — они у тебя там все будут как кролики перед удавом. Вспомни, ты же мне рассказывал про своих сокурсников и профессоров: тебя же все боятся. — И ты тоже? — лукаво прищурился Мори. — И не надейся. Но ведь тебе не мной командовать надо. А все твои новые подчинённые будут тебя слушаться, я уверен. И совершенно не важно, как ты при этом будешь выглядеть. — Но я ведь нормально выгляжу? — уточнил Мори, поправляя висящую прядку. — Совершенно. — Ну ладно. Тогда я пойду. Пожелай мне удачи.       Фукудзава поцеловал его в лоб: — У тебя всё получится.       Мори постучал в дверь. Ответа не последовало. Он подождал, потом постучал ещё раз и ещё подождал. Не дождавшись ответа и во второй раз, он всё-таки открыл дверь своим ключом, и вошёл в квартиру, чувствуя некоторую досаду.        Свет во всех комнатах был выключен, никого явно не было дома. Странно, Мори точно помнил во сколько Юкичи возвращается с работы, и он точно должен был уже прийти.       Мори почти весь день представлял, как, когда он вернётся домой, они вдвоём будут сидеть на кухне и пить чай, и Мори будет рассказывать про свой первый день на работе, а Фукудзава будет с искренней заинтересованностью слушать. И что теперь? Где он вообще?       Мори достал телефон, собираясь уже было звонить мужу чтобы узнать где он, но на экране высветилось сообщение, которое он раньше не заметил: «Решил уже сегодня начать отрабатывать за пропущенные дни, как с утра говорил. Задержусь на работе на несколько часов».       А ведь он действительно говорил об этом утром. Теперь даже не обидишься. И к тому моменту когда Юкичи вернётся, уже наверняка не останется энтузиазма чтобы что-то рассказывать, тем более что он скорее всего будет уставшим и не слишком захочет слушать. Мори угрюмо поплёлся на кухню.        На кухонном столе стояло полчашки заварки, видимо, оставшейся ещё с утра, заботливо прикрытое блюдечком. Рядом на ещё одном блюдечке лежал не выброшенный, как и просилось, использованный пакетик чая. От взгляда на это невольно захотелось улыбнуться. Ну как тут обижаться?       Мори выгреб из кармана ещё около десятка чайных пакетиков, которые стащил на работе из общей коробки, чуть не попавшись одной из медсестёр. Он надеялся, что сможет торжественно продемонстрировать их мужу, как заботливый добытчик. Если просто оставить их на столе, то сюрприза, конечно, не выйдет. Но не ходить же с пакетиками в карманах пока Юкичи не вернётся.       И всё-таки очень хотелось сделать что-нибудь чтобы приятно его удивить. Приготовить что-нибудь что ли? Впрочем, было бы из чего.       Вдруг ему в голову пришла идея. — Ты наконец-то пришёл! — раздался радостный голос Мори из глубины квартиры, пока Фукудзава запирал за собой входную дверь, — Ты как раз вовремя! И ты ни за что не угадаешь, что я нашёл! — Мори вышел в коридор и обнял мужа одной рукой, второй что-то старательно пряча за спиной. — Я ещё на первом курсе понял что прятать еду от самого себя даже полезнее чем от других. Так что я хорошенько порылся в ещё неразобранных коробках с вещами, и знаешь что я нашёл? — он показал спрятанный предмет: — Банку консервов! У нас на ужин сегодня будет не только гречка! Как думаешь, съедим всё сегодня или растянем на несколько дней?        Следующим вечером Мори вернулся домой уже далеко за полночь. — Что случилось? — встревоженно спросил Фукудзава, впуская его в квартиру. — Я не мог до тебя дозвониться. — Операция. Срочная, — пробормотал Мори устало стягивая пальто. — Прости, не успел написать тебе, для меня самого это было неожиданным. Но зато в итоге всё прошло хорошо. — Неужели этим не мог заняться кто-то другой? Твой рабочий день не должен заканчиваться в час ночи. — Ну, там был не я один, и начали мы ещё вечером. К тому же, мне, как главврачу, недавно вступившему в должность, — Мори зевнул и положил голову Фукудзаве на плечо, — было очень важно во всём участвовать, чтобы показать всем свои навыки. И мне кажется, они все уже стали уважать меня гораздо больше…        Фукудзава приобнял его за плечи. — Ладно, наверное, тебе действительно лучше знать. Хотя мне бы было спокойнее, если бы ты не изводил себя так. Ты выглядишь очень усталым. Поужинаешь, или сразу пойдёшь спать?       Мори не ответил. Он уже заснул стоя, облокотившись на плечо мужа.       Утром Мори обнаружил на кухонном столе записку: «Вчера не успел сказать: я договорился на немного другой график работы, теперь буду уходить на час раньше, чтобы не так поздно возвращаться. Но если всё равно задержусь, а ты опять придёшь уставшим, то можешь меня не дожидаться, мне будет спокойнее если я буду знать что ты нормально высыпаешься.»       И вернувшись с работы он действительно решил не дожидаться, и только уже засыпая услышал звук открывающейся входной двери, и уже совсем перед тем как провалиться в сон, почувствовал поцелуй в висок.        И как-то дальше всё время так и получалось. Говорят, что для закрепления привычки требуется от двадцати одного дня, так что месяца оказалось достаточно, чтобы такой порядок дел у них обоих вошёл в привычку. Они дотянули до зарплаты, и даже немного отпраздновали это, а потом, утром, за чашкой наконец-то свежего чая и кофе, решили что расслабляться пока рано, тем более что им есть на что копить, потому что покупка собственной квартиры, представлявшаяся недостижимой мечтой когда они жили по-отдельности, теперь начала казаться вполне реальной целью, если только продолжать немного экономить и так же ударно работать.       Фукудзава продолжал работать в две смены, а Мори, на которого после завершения испытательного срока и окончательного назначения его в должность в дополнение ко всему свалилась куча бумажной работы, всё чаще задерживался на работе до глубокой ночи. В основном всё их общение свелось к «Доброе утро. Ты уже уходишь?» и «Ты уже вернулся? Спокойной ночи», и оставляемым на видных местах запискам, которые, впрочем, постепенно свелись на нет, когда стало понятно, что ответом на записку будет другая записка, а достаточную информацию обо всём в них не уместишь, так что проще вообще ничего не писать, чем пытаться сжато пересказать то, о чём бы хотел рассказать при личной встрече.       В выходные (в тех случаях когда Мори, оставив записку, что без него там совсем никак, не уходил на работу разбираться с чем-нибудь срочным и важным) они отсыпались до обеда, а потом медленно завтракали и по-долгу просто молча сидели, обнявшись, не веря что наконец-то могут провести время вдвоём. Оставшееся время занимала уборка в квартире, которая за неделю приобретала совершенно нежилой вид, покупка продуктов и готовка еды на неделю.       С появлением в семье ребёнка появилось ещё больше поводов зарабатывать больше и ещё меньше возможностей уделять время себе и друг другу. Шумный, но короткий спор по поводу того, кто из них будет брать отпуск по уходу за ребёнком, завершился тем что Мори просто ультимативно забрал месячного сына с собой на работу.       Зато к пятилетию Дазая они уже переехали в собственную трёхкомнатную квартиру, которая, впрочем, продолжала пустовать большую часть суток и имела такой же необжитой вид как и их бывшая съёмная однушка.       А дальше всё постепенно сливалось в однородную пелену, и, как бы странно это ни было, чем более недавними были события, тем сложнее было вычленить их из общего тумана и рассмотреть по-отдельности. Работа вытеснила семью на второе место, а в семье сын, который очевидно гораздо больше нуждался в его опеке, вытеснил на второе место мужа. Мори помнил как по утрам, когда остальные родители вели детей в детские сады, они с Дазаем вместе шли на работу; смутными яркими пятнами всплывало в памяти, как Юкичи возвращаясь с работы будил его и требовательно интересовался: «Ты ведь не забыл, что у Дазая завтра день рождения?» и они пол ночи вырезали и развешивали по дому разноцветные флажки; потом Дазай пошёл в школу, и стал гораздо реже попадаться на глаза, впрочем, они всё равно довольно много общались; потом Дазай вышел замуж, получив в подарок от родителей двухэтажный дом, переехал, и они перестали общаться совсем. Второе место, раньше занимаемое сыном, теперь освободилось, и его тоже заняла работа. На очень долгое время. В последние годы Мори даже часто ловил себя на том, что задерживается на работе даже тогда, когда для этого нет никаких оснований, просто потому, что в своём рабочем кабинете он гораздо больше ощущал себя дома чем в своей квартире.        А потом эта пелена резко закончилась, настолько резко, что аж прошибло холодным потом и мурашки пробежали по коже, а все чувства обострились так, как это бывает, наверное, когда кто-то, незаметно подкравшись сзади, приставляет тебе нож к горлу.       Мори сидел в своём кабинете и сверлил взглядом человека напротив. Человек был абсолютно спокоен, Мори же чувствовал, что не вполне контролирует выражение своего лица. — Должно быть, я не вполне вас понял… — произнёс он натягивая дежурную улыбку. — Мы уважаем ваш стаж, и вы были хорошим руководителем, но возможно здесь нужен свежий взгляд… -…кого-то другого? Вместо меня главврачом назначают кого-то другого? А… сначала сказать об этом мне никто не подумал? — Мы же сейчас вам об этом сообщаем. И вас ведь никто не увольняет, вы великолепный специалист, вы по-прежнему останетесь главным хирургом, и будет даже хорошо, если вы введёте новичка в курс дел. — В чём причина? По-вашему я не справляюсь со своими обязанностями? — Мори очень надеялся, что его голос всё ещё звучит спокойно. — Молодой человек, давайте я просто зайду на неделе к вашему начальнику и всё улажу, нам совершенно незачем тратить ваше и моё время, у меня есть более важные дела которым я хотел бы его уделить. — Нет, что вы, я уже сказал, что к вам в этой должности нет никаких претензий, просто руководство должно время от времени меняться. А по поводу «пойти и уладить» то можете не утруждать себя, вот распоряжение и оно уже подписано и все печати на месте.       Мори взял протягиваемый через стол лист бумаги, заполненный по форме вызывающей какие-то очень давние воспоминания. Кажется, в этих воспоминаниях его имя на этом листе было вписано в другую графу. — Неужели… я сейчас похож на того старика который был здесь до меня? — не выдержав, Мори позволил своему голосу дрогнуть, и поднял на собеседника взгляд в котором можно было разглядеть отчаяние.       Тот беспечно пожал плечом: — Не знаю, это было ещё до моего рождения. Впрочем, думаю, это уже само по себе достаточно говорящий факт. — Ты сегодня рано, — заметил Фукудзава, обнаружив мужа сидящего за столом на кухне и, подперев голову рукой, бессмысленно смотрящего в стену. — Ты в порядке?       Мори молчал. Фукудзава тронул его за плечо и заглянул в лицо, пытаясь перехватить его взгляд. — Я уволился. — безэмоционально сообщил Мори. — Что? В смысле? — Они сказали, что руководство должно время от времени меняться. И вместо меня главврачом назначили какого-то… мальчишку. Ему едва под тридцать. — Ты был ещё моложе, когда… — Да, я знаю. Но ведь я не сбрендивший старик? Я не понимаю, зачем меня смещать. — Погоди, но ведь ты всё ещё остаёшься хирургом? — Я уволился. — Почему? — Я не собираюсь позволять какому-то мальчишке мной командовать. — Ты уверен? Ты хорошо всё обдумал?       Мори отвернулся.  — Я написал заявление об увольнении и я больше не собираюсь выходить не работу. Кстати, с моим стажем я уже имею право досрочно выйти на пенсию, так что, поздравляю, — Мори нервно усмехнулся, — ты теперь замужем за заслуженным пенсионером.       Фукудзава обнял его со спины. — Ладно, если ты так решил. Знаешь, я подумал, наверное я тоже уволюсь. В нашем возрасте мы уже можем позволить себе жить для себя. И… наконец почувствовать себя семьёй? — Сколько лет назад мы въехали в эту квартиру, ты не помнишь? — задумчиво спросил Фукудзава на следующий день. — Ты когда-нибудь замечал, что мы так и не купили шторы на окна? Хорошо, что мы наконец сможем заняться всем этим.       И он действительно купил шторы, а ещё впустил в дом целую свору кошек.       Они выдержали так наедине друг с другом полторы недели. А потом Фукудзава предложил поехать к детям и внукам, и Мори радостно ухватился за эту идею.       Кажется, он пытался сбежать от чего-то, даже не понимая толком от чего. Но судя по всему, это у него это всё-таки не получилось.       Он просто не понимал, как вообще оказался там, где оказался. Как будто он уснул молодым, энергичным и амбициозным, с работой мечты и самым любимым мужем, а потом вдруг проснулся и обнаружил, что ему пятьдесят, на бывшей любимой работе им пытается командовать мальчишка почти вдвое младше его, ещё один мальчишка почти вдвое младше его, оказавшийся к тому же его сыном, пытается командовать им в доме купленном на его деньги, дети порываются назвать его дедушкой, а рядом с ним спит человек, который любит кошек и вкусно готовит, но на того, в кого он когда-то был без памяти влюблён, похож разве что именем да цветом волос. И отчаянно, до боли, хочется вернуться назад, и совершенно не понятно что теперь делать.       За стеной зазвонил будильник.

***

      Чуя не открывая глаз попытался пихнуть Дазая в плечо. Он точно помнил, что сегодня на работу уходит Осаму, так пусть он и выключает свой будильник.       Дазая на расстоянии вытянутой руки не обнаружилось. Пришлось всё-таки открыть глаза и заставить себя проснуться. — Чёртов Дазай, — проворчал Чуя себе под нос. На него вдруг навалилось вчерашнее раздражение. Ну разумеется, мало было того, что вечер был испорчен безобразной сценой, обязательно нужно было забыть забрать с собой будильник, чтобы испортить ещё и утро. — Зная этого придурка, он мог даже специально оставить будильник, чтобы я пришёл его будить. «Просыпайся, милый, уже утро» — не дождётся. Он у меня по-будильнику проснётся. Я его заставлю собственноручно выключить этот чёртов будильник.       Не слишком задумываясь, зачем он это делает, движимый по большей части раздражением, Чуя взял будильник и решительно направился на первый этаж.       Осаму, полностью одетый, лежал на двух сдвинутых коротких диванчиках, выгнувшись в настолько неудобной позе, пытаясь не свалиться с них во сне, что смотреть на него было больно. Впрочем, это не мешало ему спать настолько крепко, что при появлении Чуи с вопящим будильником он не то что не проснулся, но даже не изменил выражение лица. Чуя поднёс будильник почти к самому его уху. Дазай чуть поморщился, и предпринял вялую попытку повернуться на бок, но запутался в собственных ногах, перекинутых с одного дивана на другой, и бросил это дело. Он всё ещё не проснулся.       Чуя тихонько зарычал. — Да ты вообще собираешься просыпаться? — прокричал он. — Чтоб тебя… — он запустил в спящего мужа будильником. Тот чуть дёрнулся в ответ на удар и снова застыл.        Остальные члены семьи, привлечённые шумом, столпились внизу лестницы, с любопытством наблюдая за происходящим. Войти в комнату никто не решался.       Чуя принялся с остервенением трясти Дазая за плечо: — Кончай придуриваться, Осаму, это уже не смешно!       Только после того как его несколько раз дёрнули за волосы, Дазай наконец неохотно открыл глаза. — Что происходит? — пробормотал он, морщась, одновременно пытаясь нащупать и выключить будильник. — Нет, это ты мне объясни, что происходит!       Дазай бросил взгляд на лица столпившихся на лестнице, кое-как сел и примирительно поднял руки: — Всё-всё, я проснулся, всё в порядке, — он снова поморщился и потёр глаза: — Пустите, я хотя бы схожу умоюсь.       Чуя отошёл, пропуская его, и Осаму, всё ещё немного прихрамывая и чуть пошатываясь, как человек у которого кружится голова, побрёл в ванную.       Выждав пару секунд, столпившиеся на лестнице всё-таки решили войти в гостиную. — Папа, почему ты не позвал меня будить папу Дазая? — спросил Ацуши. — Я очень хорошо умею будить! — Не сомневаюсь, солнышко, — Чуя рассеянно потрепал его по голове. — Даже странно, что мне не пришло это в голову. — Почему обязательно надо всех всегда будить? — сонно проворчал Акутагава. — Так надо, милый, иначе папа Дазай опоздал бы на работу. — А почему он спал здесь, а не у себя в комнате? — Потому что… в общем, просто так получилось. — Кстати, тебе не показалось, что он неважно выглядел? — заметил Мори.       Чуя кивнул: — Да. И ещё я не помню ни одного случая, чтобы его было настолько сложно разбудить. — Вы ещё сильно поссорились вчера, когда все разошлись спать? — спросил Мори вполголоса, подходя ближе, чтобы дети не слышали его вопроса. — Не то чтобы… куда уж там было ещё больше, — Чуя задумался, а потом недовольно встряхнул головой: — Не думаю, что здесь прямая связь.       Мори хмыкнул.       Дазай вышел из ванной, слегка придерживаясь за дверной косяк, и ещё раз немного удивлённо оглядел собравшихся: — Вы что, все тут из-за меня? Я же сказал, можно не беспокоиться, всё в порядке. — А по тебе не скажешь, — бросил Чуя. — Ты очень бледный. Осаму, ты уверен, что всё хорошо? — Да, я же сказал, — Дазай раздражённо махнул рукой. — Просто оставьте меня в покое. — Опять ты за своё!.. Слушай, пожалуйста… — Я уже сильно опаздываю? — перебил Дазай. — Позавтракать, наверное, уже вряд ли успею… — Может, лучше ещё день посидишь дома? — вмешался Мори. — Ты действительно плохо выглядишь. — Да что вы все прицепились?! Я иду на работу и это не обсуждается, — Дазай решительно, хоть и всё ещё слегка покачиваясь, направился в коридор. — Потом ведь опять сляжешь на две недели, я-то знаю. — Я уже не школьник. — И что? Останься дома на день, отлежишься, пока тебе не станет лучше. К тому же позавтракаем вместе, пообщаемся. Что мешает позвонить твоему начальнику, и сказать, что ты себя плохо чувствуешь? — Если тебе уж настолько хочется, можешь позвонить ему и сказать, что я выпил две пачки снотворного и впал в кому, — бросил Дазай через плечо и вышел из дома, хлопнув дверью. — А что значит «впал в кому»? — спросил Ацуши. — Кома — это состояние нарушения сознания, обусловленное повреждением структур головного мозга… — начал Мори. — Это когда кто-то очень-очень долго спит и его никак нельзя разбудить, — перебил его Чуя. — Но папа Дазай просто пошутил, всё в порядке. — А ведь он мог, — вполголоса заметил Мори. — Мог, — вздохнул Чуя. — Где?.. — На кухне. Пошли. — Юкичи, последи за детьми, — бросил Мори и они с Чуей поспешно вышли из комнаты. — Может быть вы объясните?.. — крикнул Фукудзава им вслед. — Позже.       Ацуши обнял Фукудзаву за ногу: — Деда, мне страшно.       Акутагава, помявшись немного, признался: — Мне тоже. Я не понимаю, что происходит. — Всё будет в порядке, — неуверенно сказал Фукудзава. — Должно быть.

***

      Чуя, стоявший на стуле, копаясь в аптечке на верхней полке кухонного шкафчика, тихо выругался себе под нос. — Да, — констатировал он. — Здесь было две пачки, и они обе пустые. — Дай посмотреть, — попросил Мори.       Чуя кинул ему коробку из-под таблеток. Мори пробежал глазами состав. — Ничего смертельного, — резюмировал он. — Две пачки это однозначно передозировка, но мальчишка столько всего наглотался ещё в юности, что у него уже просто невосприимчивость к большинству из этих компонентов. Впрочем, остальные симптомы сходятся. Но это временно и не настолько уж и опасно, — он выбросил коробку, улыбнулся и пожал плечами: — Дазай неисправим. — Но он обещал мне, что с этим покончено, — мрачно заметил Чуя, слезая со стула. — Знал бы ты, сколько раз он мне обещал, — развёл руками Мори. — А в итоге первая же крупная ссора и всё как всегда. Я его отец, кому и знать как не мне. — Вообще-то это первый случай за четыре года. Он уже даже ходит без бинтов, если ты не заметил. — Не так важно. Главное, на этот раз мы точно знаем, что его жизни ничто не угрожает. Можно успокоить детей. И, надеюсь, Юкичи опять приготовит нам всем завтрак. — Ладно, — вздохнул Чуя. — Тогда я, пожалуй, пойду приведу себя в порядок. Спущусь к завтраку.

***

      Чуя заправил постель и присел на краешек кровати.       Главное держать себя в руках, скоро нужно будет выйти ко всем, и нужно вести себя так, чтобы детям не передалось его беспокойство. Он очень завидовал спокойствию Мори, способному в любой ситуации натянуть на лицо улыбку и заставить её выглядеть если не всегда дружелюбно, то по крайней мере достаточно естественно. Чуя же очень плохо умел контролировать свои эмоции, и сейчас чувствовал что может либо накричать на кого-нибудь на нервах, либо разреветься, и даже неизвестно, что из этого будет хуже. Давно он так не реагировал на подобные выходки Дазая. Впрочем, это действительно был первый случай за очень долгое время, к тому же были напуганы дети. А может быть, он реагировал так ещё и потому, что чувствовал себя виноватым? Впрочем, возможно, Мори прав, и ничьей вины нет, просто Дазай это Дазай. Но… ведь всё же было хорошо.       В комнату зашёл Акутагава. — Пап, пошли есть, — позвал он. — Иду, малыш. — Я не «малыш». — Извини, — Чуя поднялся. — Как там все?       Акутагава выглянул за дверь, как будто желая удостовериться, что их не подслушивают, потом закрыл её, и отдал честь, приставив руку к козырьку воображаемой фуражки: — Отчитываюсь: все нормально.       Чуя невольно улыбнулся. Он уже и забыл про эту игру. — Дедушка Мори сказал много непонятных слов, но объяснил, что они значат что всё в порядке, — продолжил доклад Акутагава. — А ещё дедушки чуть не поссорились, но всё-таки не поссорились. И Ацуши даже не заплакал. — Вольно, — Чуя присел перед сыном на корточки. — Спасибо, что приглядываешь за всем. Ты действительно очень мне помогаешь этим. — Ой, и ещё, — вспомнил Акутагава. Он достал из кармана свёрнутый листок бумаги и протянул отцу: — Это твоё секретное удостоверение. Только оно секретное, никто не должен знать про него кроме тебя и нас с Ацуши. — Хорошо, — Чуя развернул лист. На листе был его портрет, нарисованный явно рукой младшего сына, и надпись: «УДАСТАВЕРЕНЕ: ПАПА ЧУЯ, НАСТАЯЩИЙ КОМАНДУЩИЙ СЕКРЕТНОЙ АРГАНИЗАЦИ». — Молодец, не так уж много ошибок, — похвалил он, — но ты снова написал по одной гласной букве на конце слов в тех местах где их должно быть две. — А почему их должно быть две? — Ну… просто так пишется. Тут даже нет какого-то правила, просто все всегда пишут «организации» с двумя и — Непонятно, зачем писать букву второй раз если один раз её уже написал, — возразил Акутагава. — Мне не лень, но это выглядит как-то не так. — Ладно, давай разберёмся с этим позже, — вздохнул Чуя, сворачивая «удаставерене» и убирая его в карман. — Остальные нас наверное уже заждались.

***

       Заметив Чую, вошедшего в кухню вслед за Акутагавой, поспешившим занять последний свободный стул, Фукудзава встал, уступая новопришедшему своё место. — Не стоит, — попытался остановить его Чуя. — Я пришёл позже всех, так что будет честно, если я и останусь стоять. — В этом нет необходимости, я уже успел позавтракать.       Чуя неохотно сел. Акутагава был прав, в целом, атмосферу царившую за столом, можно было назвать нормальной. Но хорошей вряд ли.       Дети ели молча, что уже было непривычно, Акутагава не поднимал глаз от тарелки, а Ацуши, предоставленный сам себе, весь вымазался в варенье с каши.        Мори, сидевший напротив Чуи, там где обычно сидел Дазай, наблюдал за сменой лиц за столом безо всякого интереса, сонно отхлёбывая из чашки кофе. — Кто-то сварил кофе? — спросил Чуя, бросая взгляд на стоящую на плите турку. Ему вдруг подумалось, что если бы не вчерашняя ссора, то его утро могло бы начаться с кофе, но он отогнал эту мысль. Он и без того с каждой минутой всё больше ощущал себя виноватым. — Хм? — Отозвался Мори. — А, кофе… Извини, как-то не подумал, что ты тоже его пьёшь, я уже привык варить кофе только себе. — Ничего страшного. — Есть чай и какао, — предложил Фукудзава. — Пожалуй, лучше чай.       Какое-то время они ели в полном молчании, а потом Мори заговорил, обращаясь к Чуе: — У тебя, наверное, хватает дел по дому, а мы вроде неплохо поладили с детьми, так что если хочешь, мы можем за ними последить, чтобы они тебе не мешали, — его голос звучал так спокойно, как будто до этого за столом не царила мрачная тишина. Акутагава насторожился, по прежнему не поднимая глаз от тарелки. Ацуши перевёл с дедушки на папу удивлённый взгляд. — С чего ты взял, что они мне мешают? — отозвался Чуя.        Ему показалось, что Акутагава облегчённо вздохнул. — Я просто предложил, — Мори улыбнулся и пожал плечами. — Всё равно нам здесь по-сути больше нечем заняться.       Чуя вдруг почувствовал, что ему очень хочется побыть одному. — Может быть, если дети не против, вы можете сходить с ними погулять, — предложил он после некоторого раздумья, — В нескольких улицах от нас недавно построили новую детскую площадку, я объясню, как туда дойти. — Дети, вы хотите пойти гулять? — спросил Мори. — Да! — радостно крикнул Ацуши.       Акутагава, удивлённый энтузиазмом брата, молча неуверенно кивнул. — Если так, то когда доедите, можете идти переодеваться.       Когда дети ушли, Фукудзава с Чуей убрали со стола и помыли посуду. Мори, впрочем, тоже не остался в стороне, честно вымыв за собой кофейную чашку. Прежде чем, протерев её полотенцем и поставив на полку, он собрался выйти из кухни, Фукудзава поймал его за локоть, и спросил вполголоса: — Зачем ты делаешь вид, что всё в порядке? — Всё и правда в порядке. Не произошло совершенно ничего непоправимого. — В который раз я уже это слышу? — И заметь, я ни разу не соврал.        Чуя домывал посуду, слушая их лишь краем уха. Ему показалось, что это отрывок спора, который длится уже не первый год, или, может, не первый десяток лет. Впрочем, он чувствовал себя слишком усталым, чтобы ещё о чём-то размышлять, и просто подумал, что хорошо, что они не ссорятся при детях.

***

       Чуя заперся в спальне (хоть в этом и не было необходимости, так как он остался один во всём доме), и сел на пол, облокотившись спиной на кровать. Теперь он чувствовал себя виноватым ещё и перед детьми, Акутагаву, похоже, задело то, что он спихнул их на дедушек. Но ладно, перед детьми он извинится позднее, иначе, если ругать себя сразу за всё, то очень легко просто погрязнуть в этом, а такого Чуя себе позволить не мог. Всё по-порядку. Сначала Дазай.        Он взял телефон и отправил мужу смс: «Ты как?». Осаму перезвонил меньше чем через минуту. — Так мило, что ты решил поинтересоваться. Неужели тебе правда есть дело, Чу-Чу? — пропел в трубку приторный голос. — Ну ладно, если тебе интересно, то я всё ещё не умер. Очень печально, не правда ли? — Ты обиделся? — спросил Чуя, мысленно напоминая себе, что сейчас совсем не время сердиться на этот дурацкий тон, и тем более на слова. — Обиделся? На тебя? Не надейся. Нет, у меня всё чудесно, как только может быть у человека, у которого всё расплывается в глазах, и спина болит так, что я вот думаю, может, раз уж таблетки не подействовали, броситься сейчас под машину, всё лучше чем остаток дня охать и в ответ на вопросительные взгляды коллег говорить, что у меня была просто незабываемая ночь. Как думаешь, если не говорить, что самым незабываем моментом была попытка не сломать спину укладываясь на двух малюсеньких диванах в пустой гостиной, то мне может быть даже кто-нибудь позавидует? — Осаму… — Подожди, прямо сейчас я слишком занят, мне только один раз осталось переходить дорогу по пути до работы, так что сейчас мой последний шанс сегодня попасть под машину… Ага, спорим, вот этот не успеет остановиться? Пожелай мне удачи. — Дазай!       Из трубки послышался шум и чьи-то неразборчивые рассерженные крики. — Дазай! — ещё раз крикнул Чуя. — Он всё-таки успел. Вот же чёрт, почему мне так не везёт? — проныл Осаму. — Ну вот зачем? — Чуя всё-таки начинал сердиться. — Угадай с трёх раз. — Дазай! — Чу-Чу, это же очевидно. Вам пятерым будет так чудесно без меня. — Брось это ребячество. — Спасибо, любимый, я и так знаю, что ты не воспринимаешь меня всерьёз. — Прекрати, ты не можешь не понимать о чём я… — А ты меня можешь. — Осаму! — Что такое? Я так сильно тебя сержу, Чу-Чу? Не беспокойся, это ещё ненадолго. А тебе так и не удалось собственноручно свернуть мне шею, как ты обещал мне в десятом классе. Как жаль, да? Но мне так лень ждать ещё три дня, так что ладно, умру как-нибудь по-другому. — Придурок! — Хм? — Я ненавижу тебя! — прокричал Чуя. — Спасибо, любимый, мне действительно важно было это знать, — промурлыкал Осаму. — Я ненавижу тебя! — крикнул Чуя ещё раз, собираясь бросить трубку, но Дазай прервал вызов ещё прежде чем он успел закончить фразу.        Чуя швырнул телефон об кровать и, уткнувшись лицом в покрывало, всё-таки разревелся. Кажется, он сделал всё ещё хуже. Впрочем, когда Дазай разговаривает таким тоном, то что-то сделать почти невозможно. Чуя ненавидел эти легкомысленно-слащавые нотки, они означали, что Осаму закрылся от всего мира и искренности от него не добиться.       Когда они только познакомились, Чую доводило до бешенства, когда Дазай начинал разыгрывать из себя клоуна. Он огрызался, и грозился прибить паяца, если тот не прекратит. Осаму же отвечал, что это было бы очень кстати. И Чуя никак не мог понять, как на него реагировать. Казалось, этот выскочка, который был на год младше, но звал Чую малявкой, был создан природой специально чтобы бесить Накахару.        Они учились в разных школах, и познакомились уже когда были в старших классах. Это было на летних каникулах, Дазай переходил в девятый класс, Чуя — в десятый. — И зря, — заметил Осаму, узнав об этом. — У меня был приятель в одиннадцатом, и он говорит, что надо валить после девятого, потому что проще сдохнуть, чем закончить одиннадцатый.        Чуя собрался было съязвить что-то вроде «Тогда в одиннадцатом классе тебя точно оставят на второй год», но вдруг Дазай добавил тихо: — А теперь он выпустился. Ну и с кем теперь мне дружить? — А среди одноклассников у тебя разве нет друзей? — спросил Чуя.        Дазай вздрогнул, как будто не заметил, что произнёс последнюю фразу вслух, и не ожидал, что на неё ответят, а потом просто отмахнулся от вопроса.        Чуя никогда не замечал, чтобы Осаму общался с другими подростками. Иногда Дазай мог заговорить с каким-нибудь встречным взрослым, причём они говорили на равных, как будто у них были какие-то общие дела. Но сверстников Осаму как будто специально сторонился. Чуе, который все каникулы провёл в шумной компании друзей из двора и класса, было очень странно видеть его одинокую фигуру, шатающуюся по набережной в поисках, как объяснил сам Дазай, места где было бы удобнее утопится.        Чуе начинало казаться, что он не просто шутит, когда говорит, что хочет умереть. Впрочем, бинты на руках и шее странного мальчишки с самого начала давали понять что в этих шутках есть немалая доля правды.        Осаму не видел смысла в жизни. Осаму участвовал в куче олимпиад и был гордостью школы, но при этом плохо учился и не слишком-то ладил с одноклассниками. Осаму был готов дотемна шататься по улицам в одиночестве, лишь бы не возвращаться домой. Осаму становился просто невыносим в компании незнакомых людей, как будто специально делал всё, чтобы им не понравиться. Осаму всегда таскал в карманах лезвия. Осаму слишком задумчиво пялился на деревья с крепкими ветками. Осаму однажды в магазине ткнул пальцем в бутылку жидкого мыла и сообщил Накахаре «Знаешь, а на вкус оно отвратительное. Средство для мытья посуды и то лучше». Осаму на всех мостах норовил перелезть через перила, и Чуе приходилось держать его за шкирку, чтобы вдруг не свалился, случайно или специально.        Чуя даже не удивился, когда однажды, позвонив Дазаю, не явившемуся к назначенному времени на их обычное место встречи, услышал в ответ: — А, извини, сегодня не смогу, я сейчас в больнице.        Чуя только вздохнул: — В которой? — В центральной. А ты что, хочешь прийти? — А что мне ещё с тобой делать? — Ты в какой палате лежишь, чудище бинтованное? — уточнил Чуя, уже подходя к больнице.       Дазай хихикнул. — В данный конкретный момент я сижу на столе в кабинете главврача и болтаю ногами, — сообщил он. — Но, вероятно, скоро он придёт и мне придётся слезть, а то получу по шее.       По шее он всё-таки получил, но только от Чуи, за ложную тревогу. Зато Дазай познакомил друга с отцом. Чую знакомство удивило, зная как Осаму не любит проводить время со своей семьёй, он никак не ожидал стать свидетелем шутливо-дружеской болтовни отца с сыном. Их отношения показались Чуе гораздо лучше его собственных отношений с родителями, которые, в те моменты когда вообще вспоминали, что у них есть сын, обычно закатывали скандалы. Так или иначе, здесь Чую приняли вполне благосклонно. — Такое чувство, что Мори ты понравился, — фыркнул Дазай, когда они вдвоём выходили из больницы. — Это странно, мне казалось, что ему не слишком нравились мои предыдущие приятели. — Ты зовёшь отца по имени? — удивился Чуя. — Да. Просто привычка. Я вырос у него на работе, а не все же знают что я сын главврача, так что когда называешь имя, людям проще понять о ком идёт речь. — А дома ты к нему тоже по имени обращаешься? — Нет, — проворчал Дазай, — дома я с ним просто не разговариваю. Обычно когда он приходит с работы я уже сплю или делаю вид что сплю.        По мере того, как они общались всё больше, Чуя заметил, что общаться с Дазаем стало легче. Они могли спокойно разговаривать о чём-то, и Осаму не пытался выставлять себя идиотом, и Чуе больше не хотелось его прибить. Да и сам Дазай уже не пытался то ли придуриваясь, а то ли серьёзно покончить с собой при каждом подворачивающемся случае.        Впрочем, время от времени, отвратительные приторные нотки в голосе Дазая всё же появлялись, правда чаще не при личной встрече, а когда они разговаривали вечером по телефону. Иногда он просто нарочно злил Чую, и они почти ссорились, но потом всегда мирились. А иногда Дазай начинал радостно и как-то даже вдохновлённо рассказывать о том, как хочет умереть. Примерно в половине таких случаев, Осаму потом пропадал на пару дней, а когда опять возвращался, то болезненно вздрагивал каждый раз когда кто-нибудь случайно задевал его руки.       Сложнее всего было, когда Дазай заканчивал одиннадцатый класс, в который всё-таки пошёл, несмотря на советы. Окружающим своё подавленное состояние Осаму объяснял волнением из-за приближающихся выпускных экзаменов, но Чуя, который к тому моменту был уже студентом-первокурсником, и который по-прежнему был единственным, с кем Дазай близко общался, знал, что дело не в этом. Осаму было вообще наплевать на экзамены, за исключением разве что тех случаев, когда Мори усиленно пытался донести до него, насколько великие свершения ждут его сразу после экзаменов, которые он, несомненно, обязан сдать на самый высший балл, так как уже были выбраны самые лучшие вузы в которые планировалось подать документы, чтобы не опускать планку семьи. После таких разговоров Дазай нередко сбегал из дома на пол ночи, пытался попасть под машину или сброситься с моста. Впрочем, это были одни из самых отчаянных, но безрезультатных попыток.        И даже в этих случаях дело было скорее не в экзаменах, они выступали всего лишь катализатором. Вероятно, главной причиной были отношения в семье, но разобраться в этом подробно Чуе не удалось.       Между тем, к тому моменту они с Осаму уже поняли что между ними что-то большее чем дружба, очень неловко, как будто извиняясь, признались друг другу в любви, и когда у Дазая дома никого не было (то есть почти в любое время) иногда подолгу лежали в обнимку или пробовали целоваться. Впрочем, то, что их отношения теперь стали ещё ближе, не очень спасало ситуацию, скорее наоборот, Чуе так было ещё сложнее, во-первых, потому что ему действительно было небезразлично что происходит с Дазаем, а во-вторых, потому что он знал, что с ним происходит.       Знал, что Осаму незаметно для родителей уходит из дома и блуждает по городу по ночам; знал, что Осаму тратил большую часть карманных денег пытаясь купить что-нибудь достаточно ядовитое чтобы закончить всё раз и навсегда, но ему всегда не везло, да и просто денег на что-то стоящее не хватало; знал, что кожа под бинтами едва успевает заживать; знал, что Осаму может в четыре часа ночи с тупой отстранённостью орудуя ножом или лезвием, превращать свои руки от плеч до кистей в сплошное кровавое месиво, а на следующий день в восемь преспокойно сидеть на уроках со своей дурацкой улыбочкой, которая скрывала боль, которую приносил чуть тесноватый в плечах пиджак; знал о дурацкой, но внезапно оказавшейся неожиданно действенной идее смешать почти смертельную дозу кофе с почти смертельной дозой соли… Он много о чём ещё знал, но вот только совершенно не знал, что делать. Он мог только осторожно, так осторожно как только умел, обнимать любимого, и обещать, что когда-нибудь всё это непременно должно закончиться, и совершенно необязательно, чтобы оно заканчивалось смертью, можно же, например, просто уехать. Чуя и сам хотел уехать, его отношения с родителями тоже оставляли желать лучшего. В отличие от Дазая, ему к тому же ещё и время от времени прилетало от мамы за нежелание «бросить возиться с совсем пропащим приятелем и найти наконец себе девушку». — Ты уже можешь уехать, — заметил Осаму, положив голову Чуе на плечо. — Тебе уже есть восемнадцать, и они не имеют права тебя удерживать. — Я никуда без тебя не уеду, — возразил Чуя, гладя его по голове, запуская пальцы в волосы. — Мы уедем вдвоём, обещаю. Тем более, тебе тоже уже скоро восемнадцать, всего несколько месяцев осталось. Пожалуйста, давай доживём до этого момента.        Осаму кивнул.       А потом он завалил выпускные экзамены. Набранных баллов хватало чтобы перейти минимальный порог, но Дазай несмотря на разгильдяйское отношение к учёбе всё ещё оставался гордостью школы, и от него ожидали гораздо большего. О престижных вузах теперь не могло быть и речи.        Чуя готовился успокаивать его, и уверять, что жизнь на этом ещё не заканчивается, хотя в этот раз сам не был уверен, что у него получится. Однако, Осаму со странным спокойствием выжидал последние несколько дней остававшихся до его восемнадцатилетия.        Чтобы сделать Чуе предложение.       На их свадьбе родители Чуи, несмотря на то, что тот несколько раз объяснил им что именно выходит замуж, а не женится, всё равно спрашивали у всех, когда наконец появится невеста, с которой их сын так и не удосужился их познакомить. Мори, во взгляде которого читалось плохо скрываемое разочарование с тех пор как стало понятно, что после свадьбы Дазай не намерен продолжать серьёзно заниматься своим образованием чтобы потом продолжить карьеру отца, просто чтобы поднять себе настроение рассказал Чуиной матери одну за другой пятнадцать версий куда делась невеста и почему вместо неё с её сыном какой-то странный парень. После очередного «… ну, и чтобы не оставлять вашего бедного мальчика вдовцом, я предложил ему вместо так трагично пропавшей девушки своего сына, всё равно мы уже свыклись с мыслью, что он войдёт в нашу семью, а уж буду я ему тестем или свёкром мне, честно говоря, наплевать», она поняла, что ничего не добьётся, и решила обратиться напрямую к субъекту разговора. — Молодой человек, — она похлопала Дазая по плечу, тот обернулся. — Вы брат невесты? — Нет, — отозвался Дазай. — Я муж жениха.       Раздражённая Чуина мать решила что не хочет иметь дел с этой семьёй, а когда узнала, что несмотря на болтовню и детали, в самом главном её не разыгрывали, утвердилась в этом решении ещё сильнее.       Поэтому, когда молодожёны переехали в новый теперь только их дом, их никто не трогал и они оказались предоставлены сами себе, что их обоих более чем устраивало. Конечно, им всё ещё приходилось контактировать с окружающим миром, потому что Чуя продолжал ходить в институт и нашёл подработку, а Дазай не с первой попытки, но устроился работу, но это взаимодействие с посторонними людьми было строго дозировано и заканчивалось когда они приходили домой, который стал для них пространством, в котором они наконец-то чувствовали себя комфортно и безопасно.       Чуя надеялся, что в безопасной среде суицидальные привычки Дазая угаснут сами собой, но этого не происходило. Иногда всё действительно было в порядке, а иногда Чуя явно видел, что Осаму именно делает вид что всё в порядке. — Что не так? — спрашивал Чуя, гладя мужа по щеке и играя с прядками его волос. — Мы переехали, теперь никто не лезет в нашу жизнь, мы вместе и у нас всё хорошо. Но я же чувствую, что что-то не так. В чём дело? — Всё в порядке, — проговорил Осаму мягко, но упрямо, и отвёл взгляд. — Если всё действительно в порядке и ты больше не пытаешься ничего сделать с собой, то зачем ты всё ещё носишь эти дурацкие бинты, даже дома, даже когда спишь? — Мне просто так спокойнее.        Чуя знал, что это отчасти правда. Из-за какого-то случая Осаму повредил руки перед началом своего первого учебного года, и пришёл в первый класс с забинтованными руками, из-за чего его сочли странным и никто не хотел с ним общаться, а некоторые одноклассники начали над ним смеяться, а потом стали издевательски просили показать что у него под бинтами. Осаму боялся, что вид порезов может вызвать ещё большую неприязнь к нему, а потому отпирался как мог. Но он понимал, что рано или поздно ранки затянутся и ему придётся прийти в школу без бинтов, хотя шрамы к тому моменту ещё останутся. Чтобы оттянуть этот момент, он стал по вечерам заперевшись в своей комнате ногтями расцарапывать порезы, чтобы медленнее заживали. Это было неприятно, но он бормотал себе «Ты сам виноват, что проболтался про эти дурацкие царапины и не смог ни с кем подружиться, теперь получай, вот тебе, вот!». Он много за что на себя сердился тогда, и срывать досаду на себе оказалось очень просто. Когда Мори обратил внимание на то, что порезы не заживают слишком долго, было уже поздно и самоповреждение успело войти у Дазая в привычку, которую не удалось выбить не уговорами, ни жёстким запретом. Сначала это были просто попытки наказать себя за все свои проблемы, чётко сформулированные мысли о желании умереть возникли уже позже, но факт был в том, что с того момента как Дазай пошёл в первый класс, он ни разу не вышел из дома без бинтов. Да что там из дома, даже из своей комнаты. Он прятался в них от мира как черепаха в панцире. Даже после того как они поженились, Чуя ни разу не видел Осаму без бинтов. — Мне ведь ты доверяешь? — Чуя провёл кончиками пальцев по плечу Дазая, чуть задевая шершавую марлю повязок. — Ты говорил что чувствуешь себя безопасно со мной, даже более безопасно, чем наедине с самим собой. Так почему бы тебе не ходить без бинтов хотя бы при мне? — Зачем это тебе? — Дазай оторвал его ладонь от своего плеча и поцеловал костяшки пальцев. — А что если я скажу, — Чуя хитро сощурился, — что хочу видеть тебя полностью обнажённым? Это ведь даже как-то нечестно: я сижу тут совсем без ничего, а ты почти наполовину спрятался под этими своими повязками. Я хочу прикасаясь к тебе чувствовать кожу, а не ткань. Дазай прикусил губу. — Там всё ещё много порезов. Это некрасиво, — неуверенно возразил он. — Неужели ты думаешь, — Чуя погладил его, проведя пальцами по щеке, шее, плечу, груди, — что какие-то царапины, сколько бы их там ни было, могут сделать твоё тело менее красивым?       Осаму вздохнул и начал разматывать бинты. — Некоторые выглядят совсем свежими, — заметил Чуя, разглядывая порезы, стараясь, чтобы в голосе не было обвинительных ноток. — Да. Извини. Это, наверное… очень нечестно по отношению к тебе. У меня ничего не получается поделать, я иногда всё ещё себя ненавижу, и иногда всё ещё очень сильно хочу себя убить. Честно говоря, я часто даже сам не знаю, за что. Возможно, это просто дурная привычка. — От плохих привычек нужно избавляться, — заметил Чуя, осторожно целуя один за одним каждый шрамик на руках мужа, — особенно от таких. — В этой привычке нет чего-то настолько уж особенного, — возразил Дазай. — Почти каждая плохая привычка медленно убивает день за днём, я отличаюсь от других только тем, что открыто признаюсь в этом. Каждый имеет право убивать себя так, как хочет. Я же не уговариваю тебя бросить пить и курить.       Чуя понял, что пришло время для волевого решения. — Хочешь, я брошу пить и курить? — предложил он. — Могу ещё и материться бросить. Только тогда ты в ответ перестанешь пытаться себя убить и вообще наносить себе какой бы то ни было вред. Это будет что-то вроде пари: если я не пью и не курю, ты не режешься, и наоборот. Договорились? Вместе у нас должно получиться, особенно, если мы будем поддерживать друг друга. — Ты? Не пить и не курить? — усмехнулся Дазай. — Да у тебя же тогда появится просто чёртова куча свободного времени, и чем ты планируешь его занять? Да ещё и не материться… Нет, ты точно помрёшь от безделия. — Да, у нас будет много времени, — спокойно ответил Чуя. — И даже очень, потому что мы ещё и жить будем долго. Долго и вместе. И знаешь, чем мы его займём? — он пододвинулся ближе, сев едва ли не на колени Дазаю, и крепко обнял его, прижавшись к нему всем телом. — Вот этим.       Впервые прижаться к нему вот так, кожа к коже, без привычной разделяющей их прослойки бинтов, и вправду оказалось невероятно приятно. Осаму немного помедлив тоже обнял его. — Так что, ты согласен? — спросил Чуя.       Дазай молчал. Заметно было, что для него это непростое решение. — Ладно, — вздохнул он наконец. — Давай попробуем.        И у них получилось. Не сразу, конечно, это заняло почти два года. Дазай пытался привыкнуть ходить дома без бинтов. Первое время он чувствовал себя не комфортно как будто его выпихнули на улицу без одежды, носил дома рубашки с длинным рукавом или кутался в пледы, а по вечерам Чуя целовал его шрамы, замечая как они постепенно заживают и их становится меньше. Иногда, правда, Осаму подходил к нему и виновато сознавался «Прости, я опять… сорвался», и Чуя обрабатывал ему свежие порезы и успокаивал, говоря что постепенно обязательно должно получиться жить без этих срывов.       Самому Чуе тоже было сложно. Труднее всего оказалось отказаться от сигарет. Иногда он даже подумывал купить пачку тайком от Дазая, но заставлял себя представить что каждый раз когда он, не справившись с собой, выкуривает сигарету, Дазай, вот так же, не справившись с собой, пытается умереть, и эти мысли помогали ему убедить себя продержаться ещё день.       Зато с появлением ребёнка оба осознали, насколько им повезло, что вредных привычек уже почти не осталось, ведь теперь времени не хватало не то что на них, но даже порой на то, чтобы есть и спать. Чуя бросил незаконченный институт, и они с Дазаем оба устроились на работу сменами три на четыре. Они буквально валились с ног от усталости, но, кажется, они всё-таки были счастливы.        Однажды в мае в воскресенье они вместе выбрались на прогулку. Дазай уже почти полгода совсем не носил бинтов, но это был первый случай, когда он вышел на улицу с коротким рукавом. Чуя смотрел на его бледные руки, на которых Осаму держал их годовалого сына, и думал о том, что ещё несколько таких прогулок, и лёгкий загар сделает совсем незаметными последние оставшиеся на них тонкие белёсые полосочки. И вдруг он подумал, нет, почувствовал, и сразу же сказал: — Знаешь, а у нас, кажется, получилось. — Что получилось? — не понял Дазай. — Ну, знаешь… всё. В смысле всё что мы хотели. У нас всё получилось. И наш сын будет расти в самой лучшей семье. Дазай усмехнулся: — Может, тогда, второго?        И хотя они продолжали уставать, сталкиваться с трудностями и спорить из-за разногласий, в целом, как банально бы не звучала эта фраза, у них всё было хорошо. Уже больше чем за четыре года Дазай не то что не совершил ни одной серьёзной или просто демонстративной попытки самоубийства, но даже не делал ни намёка на это, и не болтал о смерти.        И вот теперь это.        Чуя не понимал из-за чего это произошло. И в любом случае, Чуя предпочёл бы утром или позже по телефну услышать от Дазая оставшееся в прошлом, но всё же привычное «Прости, сорвался», поддержать его и попытаться вместе разобраться в причинах, а не выслушивать дурацкие тирады этим отвратительным голосом. Хотя на самом деле, он предпочёл бы, чтобы этого просто не происходило.        Впрочем, в одном Мори точно был прав: в голосе, словах и даже выходках Дазая не было пока ничего действительно угрожавшего бы его жизни, а значит, стоило набраться терпения, дождаться, когда он вернётся с работы, и тогда уже лично с ним поговорить.        Чуя заметил, что уже не плачет и даже не сердится, и поднялся с пола, встряхивая головой, чтобы собраться с мыслями. Нужно отвлечься какими-нибудь домашними делами.       Ацуши вчера футболку испачкал, надо постирать.

***

— Ладно, раз уж я обещал, — пожал плечами Мори, и обернулся к девушке в ларьке: — Дайте, пожалуйста, два стаканчика мороженого. — Спасибо, — сказал Акутагава, получив свой стаканчик.       Ацуши откусил от своего большой кусок. — Не ешь мороженое так быстро, — обратился к нему Фукудзава, — а то горло заболит.        Ацуши в ответ что-то неразборчиво промычал с набитым ртом. — А давайте устроим соревнование, — предложил Мори, — побеждает тот, кто медленнее съест своё мороженое.       Акутагава посмотрел на своё мороженое и на откусанный стаканчик брата. — Давайте, — кивнул он. — Это не честно! — запротестовал Ацуши. — Если ты очень постараешься, ты всё ещё можешь победить, — подбодрил его Мори.       Ацуши стал очень медленно лизать своё мороженное самым кончиком языка. — Деда, подержи, пожалуйста, моё мороженное, я его буду есть чуть попозже, — попросил Акутагава. — Он жульничает! — Ацуши обвинительно ткнул в брата пальцем. — Ничего страшного, — заговорщицки подмигнул ему Мори, — его тактика не настолько уж хороша: его мороженое начнёт таять и ему придётся есть его быстрее.       Акутагава нахмурился и забрал свой стаканчик обратно. — Ну что, теперь идём домой? — спросил Мори. — Пошли по другой улице, — предложил Ацуши, — я хочу тебе кое-что показать.

***

— Нет, если я обещал мороженное, то я его купил, но вот чего не обещал, того не обещал. Я помню, что я говорил, а чего нет. — Ты обещал, что купишь игрушку, если я буду себя хорошо вести! — стоял на своём Ацуши, мёртвой хваткой вцепившись в ручку двери магазина игрушек. — Прямо сейчас я бы не сказал, что ты себя хорошо ведёшь, — заметил Мори.       Ацуши собрался зареветь. — Может ты сможешь уговорить брата? — Мори просительно обернулся к Акутагаве. — Скажи ему, что он обещал! — крикнул Ацуши. — Я ничего не могу поделать, — невинно пожал плечами Акутагава. — Может, кто-нибудь из пап смог бы его успокоить, но пап тут нет. В следующий раз если не собираешься выполнять то, что он просит, сразу говори «нет», ответы вроде «может быть» он расценивает как «да».       Ацуши заревел. — Может всё-таки купим? — предложил Фукудзава.       Ацуши перестал плакать и выжидающе уставился на дедушек мокрыми глазами. — Мы же не хотим их разбаловать, — возразил Мори. — Это только один раз. Вообще в гости к детям, тем более к собственным внукам, принято приезжать с подарками, и мы с тобой сглупили, что не позаботились об этом, так что мы можем один раз купить им что-нибудь в счёт этого. — Ладно, — вздохнул Мори.       Они вошли в магазин. Ацуши радостно хватал все игрушки, до которых только мог дотянуться. — Пожалуйста, выбери что-то одно, — попросил Мори.        Ацуши угрюмо взглянул на горы игрушек и удалился вглубь магазина. — Ты тоже можешь что-нибудь себе выбрать, — обратился Фукудзава ко второму внуку — Да ладно, — Акутагава мотнул головой, — я же не маленький, и не буду реветь, если мне ничего не купят. Тем более, тут только мягкие игрушки, это магазин для малышни. — Ты уверен? Вряд ли мы сейчас пойдём искать другой магазин, а если мы покупаем игрушку в подарок Ацуши, то будет честно, если возьмём что-нибудь и тебе. — Ладно, — Акутагава огляделся, и взял что-то небольшое и чёрное с ближайшей полки. — Я выбрал.        Мори взял его игрушку и удивлённо повертел в руках: — Чего только сейчас не шьют! Что это вообще такое? Выглядит как… даже не знаю. Голова от дракона? Почему было бы не сшить дракона целиком? — Я выбрал, — твёрдо повторил Акутагава и протянул руку за игрушкой.       Мори ещё раз удивлённо хмыкнул и вернул ему игрушку. Что-то ткнулось ему в шею. Мори обернулся и вздрогнул. Почти на уровне его лица находилась мохнатая звериная морда. — Хочу это! — заявил Ацуши откуда-то из-за спины огромного белого тигра, который был почти вдвое выше него. Мори поймал болтающуюся у тигра на ухе бирку с ценой. — Слушай, может быть ты выберешь что-нибудь… немного поменьше? — предложил он. — Нет. — Я же тебе говорил, — обернулся Мори к супругу. — Если мы сказали что купим, значит, надо купить, — пожал плечами тот.

***

— Папа! Смотри, что мы купили! — закричал Ацуши ещё с порога.       Чуя вышел в коридор и удивлённо охнул. — Ого! Надеюсь, ты сказал дедушкам «спасибо»? — только и нашёлся сказать он. — Да! — А по-моему, он не сказал, — возразил Акутагава. — Да сказал я! — запротестовал Ацуши и замахнулся на брата тигром, но папа и дедушки почти одновременно успели перехватить игрушку. — Так, вот только драться не надо, — нахмурился Чуя, — а то мне придётся забрать тигра себе, для общей безопасности. Лучше идите отнесите игрушки в свою комнату, переоденьтесь в домашнее, и будем обедать.        Ацуши, врезаясь в стоящую на пути мебель, так как тигр закрывал ему весь обзор, направился в сторону лестницы. Акутагава поспешил следом. — Не стоило, — вполголоса заметил Чуя. — Вы их так разбалуете.       Ацуши попробовал, неся тигра перед собой, подняться по лестнице, но на середине споткнулся. К счастью, он упал прямо на спину своего тигра, и так вместе с ним и покатился вниз по ступенькам, едва не сбив поднимающегося следом брата и заставив прыснуть в разные стороны пару кошек, улёгшихся на нижних ступеньках. Оказавшись в самом низу лестницы, он вскочил, ухватил тигра в охапку и снова побежал вверх.        Когда брат на тигре проехал мимо него в пятый раз, прижавшийся к перилам Акутагава наконец не выдержал и попросил: — Эй, дай мне тоже покататься!

***

       Дети были в восторге от новых игрушек, и это нанесло огромный ущерб порядку в доме. Оставить их в своей комнате они наотрез отказались, и теперь носились с ними по всему дому. Через какое-то время Ацуши наконец догадался, что можно носить тигра не прямо перед собой, а чуть сбоку, чтобы из-за него можно было выглядывать, и перестал постоянно спотыкаться, но иногда врезаться в мебель продолжал, а вещи со столов, тумбочек и полок сшибал ещё чаще. Повышенное количество взрослых, пытающихся предотвращать эти микро-катастрофы ничуть не помогало, от трёх человек в данной ситуации толку было ничуть не больше, чем от одного, или от любого другого количества. Когда за ним всюду бегали, пытаясь поймать его самого, или роняемые им вещи, это только ещё больше веселило Ацуши и он начинал бегать быстрее и опрокидывать вещи чаще.        В конце концов, Чуя просто убрал из гостиной всё, что от падения могло разбиться или сломаться, и оставил Ацуши предоставленным самому себе. Уставшие и запыхавшиеся дедушки решили последовать его примеру, и они втроём ушли пить чай.       Наедине со сметающим всё на своём пути тигром остался только Акутагава. В то время как тигром Ацуши при достаточном разгоне мог бы сбить с ног не только брата, но и любого из взрослых, Акутагаве попытки бить брата по голове своей игрушкой ничего не давали, наоборот, когда он подходил слишком близко, он почти каждый раз оказывался сбит с ног и придавлен к полу тигром. Более выигрышной оказалась тактика нападения с расстояния: нужно было кинуть игрушку, желательно, брату в ноги, а когда он спотыкался, успеть подбежать и забрать своё оружие, прежде чем тот поднимется. Тогда уже можно было и усесться сверху и лупить его по голове, но тогда Ацуши обычно начинал кричать, и приходил кто-нибудь из взрослых и разнимал их.        Впрочем, Акутагаве удавалось сшибать не только брата: предметы с полок падали теперь вдвое чаще. Теперь, когда что-нибудь упавшее ломалось, дети вдвоём прибегали на кухню, наперебой крича «Это не я, это он!»       Чуе уже начало казаться, что этот день никогда не закончится, когда Акутагава вдруг пришёл на кухню один и сказал, что Ацуши заснул. Чуя с удивлением понял, что действительно уже вечер, и за окном начинает темнеть. Акутагава тоже уже зевал.        Ацуши уснул прямо посреди комнаты, среди разбросанных вещей, на спине у тигра, так крепко вцепившись в него, что нести его наверх и даже укладывать в кровать пришлось вместе с тигром. — Посидеть с тобой, пока не уснёшь? — спросил Чуя, укрывая одеялом сонного Акутагаву. — Нет, — мотнул головой тот, — я уже не маленький. — Ладно, как скажешь. Ты тоже решил спать со своей игрушкой? — Да, — кивнул Акутагава, и, подумав, добавил: — Но я всё рано не маленький! — Я не спорю, — Чуя потрепал сына по голове. — А что это за животное? — Не знаю. Не думаю, что есть ещё такие… Я буду звать его Расёмон. — Необычное имя. — Ну, так и он сам необычный. — Логично, — Чуя поочерёдно поцеловал в лоб сына и его игрушку: — Спокойной ночи, Акутагава, спокойной ночи, Расёмон. — Спокойной ночи, пап.       Чуя выключил свет и вышел из комнаты. Акутагава натянул одеяло на голову, прячась от внезапной темноты, и взглянул в красные глаза Расёмона, которые всё ещё можно было разглядеть, хоть в темноте они и утратили свой цвет. — Ты страшный, — сказал он шёпотом. — Страшнее, чем эти, которые в темноте. Ты ведь будешь защищать меня от них?

***

      Чуя поставил на огонь чайник.       В гостиной всё ещё был страшный кавардак, но Чуя, прикинув, что приведение всего в порядок даже общими усилиями может занять не один час, решил, что дети, как главные виновники разрухи должны тоже принять участие в уборке, а значит, её лучше перенести на завтра.       Дедушки отправились спать, а сам Чуя решил, что ему нужно ещё немного посидеть в одиночестве. Он был даже немного благодарен детям за устроенный погром — шум, крики и необходимость время от времени оттаскивать сыновей друг от друга, чтобы кому-нибудь не досталось слишком сильно — всё это занимало всё внимание, не давая уйти в свои мысли, но теперь он чувствовал, что ему просто необходимо побыть наедине с самим собой. Если сейчас пойти спать, то прежде чем удастся заснуть, мысли всё равно будут лезть в голову, так лучше уж немного посидеть на кухне со включенным светом, заварив себе травяной чай. Он уже насыпал чай в заварник, и теперь ждал, пока чайник закипит. — Здесь кто-то есть? — спросил Фукудзава и вошёл в кухню. Чуя поднял на него глаза: — Что-то нужно? — А? Да нет, — пришедший щурился от яркого света (он не включал свет в коридоре) и выглядел сконфуженно, — Просто хотел побыть один… как и ты, наверное. Извини, что помешал. Тогда пойду всё-таки попробую заснуть, вряд ли тут ещё где-то получится посидеть со включённым светом никому не мешая. — Нет, ты не помешал, — остановил его Чуя, — можешь остаться… Если ты не возражаешь против моего общества, конечно.       Он и сам не знал, зачем он это сказал. Ему совершенно не хотелось сейчас никаких собеседников, но, наверное, в нём просто проснулось сочувствие.       Фукудзава подошёл и сел за стол боком к Чуе. — Ты поставил чайник? — заметил он — Ага. Заварю чай с травами, чтобы было легче заснуть, — кивнул Чуя. — Честно говоря не могу представить, из-за чего бы тебе тоже пришлось уйти из своей комнаты. Ох, извини, кажется это было бестактно, тебе не нужно объяснять, я ляпнул не подумав. — Мы просто не привыкли засыпать вместе, — Фукудзава пожал плечами, как бы показывая, что вопрос его не смущает. — Да, знаю, это наверное странно для пары, которая вместе уже больше четверти века. Но как-то всё это время так получалось, что мы приходили с работы в разное время и ложились спать по очереди: ты либо засыпаешь один, либо рядом с уже спящим человеком. И после этого так странно ложиться в одно время. Наверное, даже впервые засыпать рядом с человеком не так непривычно, как понимать что лежащий рядом не спит, и вы просто лежите молча в темноте и смотрите в потолок. Это так дико, — он помолчал. — Прости, вряд ли тебе хочется это всё выслушивать.       Чуя дёрнул плечом.       Закипел чайник. Чуя выключил его и налил кипятка в заварник. — Наверное, это действительно очень странно. — отозвался он. Он попытался представить себе описанную картину. Вообразить себе такое удавалось с трудом, но даже от того насколько удавалось по коже побежали неприятные мурашки. — Хорошо, что у нас с Дазаем такого никогда… — он осёкся. Вспомнилось как вчера они гуляли по городу. Вместе, держась за руки. Не смотря друг на друга. Молча. Чуя поёжился. — У вас сейчас всё… совсем плохо? — осторожно спросил Фукудзава. — Извини, кажется, это тоже получилось бестактно. — Да какое там «бестактно». — отмахнулся Чуя. Он разлил чай в две кружки и сел, обхватив руками плечи, как будто от холода. — Кажется, это уже очевидно. Хотя я ничего не понимаю. — Сегодня утром он… пытался покончить с собой? Я понимаю, что это не стоит обсуждать при детях, но мне даже наедине не удалось добиться от Мори внятного объяснения. — Это всё не серьёзно… — Ну вот, и ты тоже так говоришь, — нахмурил брови Фукудзава. — Как такое может быть несерьёзно? — Я не договорил. Он не намеревался всерьёз убить себя. Он выпил всего две пачки снотворного, а он прекрасно понимает, что этого может оказаться недостаточно. Если бы действительно хотел умереть, скорее всего для верности опустошил бы почти всю аптечку. Да и вообще ему не очень нравится способ с таблетками, по крайней мере, с теми, что можно купить без рецепта.       Фукудзава тоже поёжился: — Ты так спокойно об этом говоришь. Вы оба так спокойно об этом говорите. «Всё в порядке». Но это ведь совсем не «в порядке». — Нет, я не буду говорить что всё в порядке. Мне самому тоже жутко. Я говорю спокойно просто потому, что уже привык об этом говорить, я же прошёл с ним через всё это, таскал его по психологам. И мне сейчас тоже очень жутко, несмотря на то, что это пока не серьёзно. По моим наблюдениям, от отсутствия мыслей о самоубийстве до их появления, в какой бы форме, пусть даже совершенно шутовской, они не выражались, шаг гораздо больше, чем от появления таких мыслей до настоящих попыток самоубийства. И Дазай сделал это не демонстративно, как считает Мори, мне кажется, это скорее было… не знаю, от отчаяния что ли. Но я не могу понять из-за чего именно всё это. — Может, стоит поговорить с ним? — Я уже пытался, и до и после. Он говорит, что я не могу его понять, но мне кажется, что он даже не пытается ничего объяснить. Я пытаюсь понять, я действительно хотел бы понять его и хоть как-то помочь. Я вижу что у него так много мыслей и переживаний в голове, но то что он говорит это совершенно не то, о чём он думает. — Очень знакомо, — вздохнул Фукудзава. — Он с детства такой? — Что? Дазай? Нет, он просто весь в отца. Точнее, отца-то у него два, но из меня родитель вышел никудышный, я совершенно никак не повлиял на его воспитание. Даже если бы Мори был исключительно хорошим педагогом с безупречным характером, мне не стоило позволять ему полностью брать воспитание Дазая на себя, пусть это и было самым простым выбором для нас обоих. Но я тогда ещё был глупо влюблён, и мне казалось, что если нашего сына воспитает он, это будет лучшим вариантом. А теперь с ними обоими до невозможности сложно, а я, похоже, уже ничего не могу исправить. — Раз уж у нас получился вечер бестактных вопросов… Вы с Мори всё ещё любите друг друга? — Не знаю, — хмыкнул Фукудзава. — Я не знаю, любит ли он меня, по нему настолько же сложно что-то понять, и настолько же бесполезно спрашивать. А я… Если он меня не любит, то нам точно незачем быть вместе. Хотя, мы уже просто привыкли, что мы женаты. А люблю ли его я? Не знаю, действительно не знаю. Я уже давно не влюблён, это точно, но любовь это совсем другое, и люблю ли я его, я не могу понять, — он закрыл лицо ладонями. — Я просто ужасный отец и просто ужасный муж. — Вряд ли всё настолько уж плохо. — Я чувствую себя чужим с ними, мне не рассказывают не то что о мыслях или переживаниях, но даже о каких-то важных событиях. И я знаю, что сам полностью виноват в этом: все просто привыкли, что меня никогда нет рядом. Возможно, если бы в своё время мы решили бы работать по-другому, вот хотя бы как вы сейчас, у вас бы не было сейчас этого дома, а наша квартира, которая сейчас пустует, была бы гораздо меньше, но сейчас я был бы готов отдать всё это за то, чтобы мы чувствовали себя одной семьёй. — Я, кстати, тоже иногда чувствую себя чужим, — поделился Чуя, — когда вы втроём с Дазаем начинаете что-нибудь обсуждать, я очень остро ощущаю себя просто мальчишкой, которого привели знакомиться с родителями, и который боится слово сказать, чтобы вдруг не произвести плохое впечатление. И мне иногда кажется, что и вы ко мне так же относитесь. Как будто мы обмениваемся улыбками на званом ужине, чтобы потом с недоумением за спиной рассказывать друг другу кто и когда не в том порядке брал столовые приборы. — Если мы с тобой слишком много молчим, — хмыкнул Фукудзава, — а они ничего не рассказывают, то откуда у нас всё время берётся столько шума?       Они помолчали. — Всё будет хорошо, — не слишком уверенно начал Чуя, но потом его голос стал твёрже: — Мы всё исправим. Я готов сделать для этого всё, что от меня зависит. И тебе… удачи. И если в чём-то понадобится помощь… как минимум, мы можем вот так разговаривать. — Должен же в этом доме хоть кто-то начать по-человечески разговаривать, — кивнул Фукудзава. — Спасибо. За чай и за разговор, — он поднялся. — Наверное, теперь я уже могу идти. Скорее всего Мори либо уже спит, либо сделает вид, что заснул. — Доброй ночи. — Доброй ночи.