Крестовый поход детей.

03061045

      Мы никогда не видели мир за стеной. Желание увидеть то, что скрывается за высокой оградой стало нашей мечтой. Этот промышленный город был настоящей крепостью, полной солдат. Мы не видели в этом что-то из ряда вон выходящее, они всегда тут были. — Дон, а ты скоро закончишь? — Да, Фил, — слабо улыбнулся Дон. — Я почти закончил. Скоро мы сможем поиграть.       Фил посмотрел на болезненное лицо своего брата. Бледный, исхудалый, с мешками под глазами, он смотрел на ребенка через полузакрытые веки и слабо улыбался. Он подавал пример настоящей стойкости.       А нас неизменно заставляли работать. Чуть ли не с рождения нам говорили о том, что только тот, кто будет усердно и старательно трудиться сможет получить пропуск в мир взрослых. Мы жили в ужасных условиях: спали на полу на грязных матрасах или же, при большом везении, на старых кроватях; вся одежда была перепачкана, а стирать ее давали довольно редко; сами дома не внушали доверия — где-то были трещины, а где-то и вовсе пробоины в крыше. — Нет, братик, тебе лучше отдохнуть! — уверенно заявил мальчишка. — Ты ведь так усердно работаешь и…       Дверь в цех распахнулась. На пороге стояла высокая брюнетка. Не все знали, но ей было около тридцати лет, хотя на вид она выглядела куда моложе. Ее длинные волосы были всегда заплетены в аккуратный пучок, а одета визитерша была в аккуратный, совсем немного испачканный сарафан. — Мама! — Фил бросился к вошедшей и крепко обнял ее. — Дон сегодня так усердно работал! Я думаю, он теперь может хорошо покушать и отдохнуть! Мама, когда я вырасту, я буду трудиться так же усердно, как и он!       Мы называли ее мамой. Она всегда была рядом, готовая поддержать и помочь, наставить нас, показать правильный путь своим детям. В нашей семье, как и во всех других, было сто человек, и за каждым из них следила она. Такие как она имели статус воспитательниц и только наша смотрительница так заботилась о своих подопечных. Именно поэтому за эти годы никто не назвал ее именно воспитательницей. Ее звали Изабелла. Красивое имя, которым так восхищались наши сестры. Она покоряла нас одной своей улыбкой.       Девушка подняла глаза на своего измученного воспитанника. Тот стоял на подкашивающихся ногах, немного пошатываясь из стороны в сторону. И правда, он сегодня хорошо поработал. — Конечно, мальчик мой, — Изабелла обезоруживающе улыбнулась. — Когда ты вырастешь, ты будешь таким же трудолюбивым и добросовестным, как твой старший брат. Правда, Дон? — Конечно! — как-то сразу взбодрился тот.       Мы никогда не понимали, отчего мы, изнеможенные, теряющие последние силы, приосанивались и улыбались, как только нас ставили в пример младшим. Мы ведь старшие, мы должны показывать нашим братикам и сестрам, как жить и трудиться. Мы обязаны быть стойкими, сильными и умными, обязательно добродушными и открытыми, чтобы и они были такими же, чтобы росли без злобы на душе.       Из соседней комнаты, вяло шагая, вышла невысокая девочка. Ростом она была на голову ниже Дона, хоть и приходилась ему ровесницей. Она носила большие, кажущиеся немного нелепыми, очки, а волосы ее доставали до плеч. Ей и Дону приходилось работать вместе: пока парень стоял у конвейера или грузил ящики, она вела учет всего отправленного и изготовленного. Вроде, работа была куда проще, но так казалось только на первый взгляд. К тому же, работать их заставляли в бешеном темпе, поэтому вести учет было куда трудней. — Ой, Гильда, девочка моя, — ласково улыбнулась Изабелла. — Ты ведь закончила на сегодня? — Да, мам, — ответила та, облокотившись на своего сводного брата-одногодку. — Вот и славно, тогда мы сможем сходить на церемонию вручения Сертификатов Свободы. — Что? — в один голос удивились подростки. — А почему мы узнали о таком только сейчас? — спросил Дон. — Простите, мои хорошие, но у меня совсем не было времени забежать к вам, чтобы сообщить эту новость. Ну что, пойдем? — Конечно! — снова в один голос, уже взбодрившись, отчеканили подростки.       Их построили в две шеренги. Девяносто семь человек стояли в два ряда и смотрели на новоявленных счастливцев. Их было трое: мальчик лет тринадцати и две девочки восьми и десяти лет. Они стояли напротив, широко улыбаясь, махая руками своим друзьям и чуть ли не подпрыгивая от счастья. В их семье было сто человек и все они стояли перед единственными воротами, ведущими в неизвестность, во взрослую жизнь.       А что могла нам дать та взрослая жизнь? Мама рассказывала нам про большие, целые и не вероятно красивые дома, счастливых людей, которые совсем не похожи на детей характером, и от этого становилось только интереснее. Она рассказывала нам про вкусную еду и большие парки. Правда, после этого ей пришлось еще и объяснять, что такое сам парк.       Откуда-то из переулка вышла Мама, держа в руках три заветные грамоты. Встав около своих освободившихся подопечных, она одарила всех и каждого ласковым взглядом и начала не очень большую, но пронзительную речь. — Дети мои, сегодня мы прощаемся с тремся нашими друзьями. Сегодня они уедут в Город, где начнут новую жизнь. Жизнь взрослого человека. Сегодня и прямо сейчас мы увидим, как исполнится их заветная мечта…       Помнится, я спросил маму: «Мама, а почему ты не живешь в том чистом и большом городе? Ты ведь взрослая». Тогда она одарила меня тем обезоруживающим взглядом, что мог заставить любое сердце таять, и ответила, что, наверное, слишком любит детей, чтобы жить в мире среди «противных взрослых». -…Помните, дети мои, что каждый из вас когда-нибудь уйдет из-под моей опеки. Вы будете свободны…       Речь могла бы продолжаться долго, ведь все знали, как долго мама может рассказывать про любовь к своим детям. Может, кто-то и считал это нудным, но никто и слова по этому поводу сказать не смел, все благодарили судьбу за то, что у них не какая-то воспитательница, которая стоит больше для галочки, чем для присмотра за детьми, а самая настоящая мама. — Но-о-орман, я тоже так хочу! — говорила растрепанная рыжеволосая девочка, уставившись зелеными глазами на своего друга, который отличался от многих пепельным цветом волос. — Посмотри же, — говорила она, повиснув у него на плече. — Тем девчонкам и двенадцати нет, а они уже уезжают! — Ничего, Эмма, — нежно улыбаясь, отвечал ей Норман. — Скоро и ты уедешь.       Мальчик окинул взглядом своих друзей, которые теперь навсегда уедут за стены их города и больше не вернутся. Старшая из девочек выглядела слабой, младшая — еще слабее. А вот мальчик выглядел хоть и не энергичным, но куда более крепким. Стоп…       Если мальчик действительно мог заработать себе свободу упорным трудом, то что с девочками? Они явно слабее Эммы и куда менее энергичны. Куда более вероятно, что отправили бы саму Эмму или, например, Дона, который трудился чуть ли не без перерыва. Но как же так получилось, что маленькие девочки смогли отработать свою свободу, а дети постарше, которые тоже трудятся в поте лица, до сих пор вынуждены пребывать здесь?       И вот тут Норман подумал, что есть в этом что-то неправильное и нелогичное. Не должны детям вручать грамоты так рано.       В тот момент в голове у двенадцатилетнего подростка созрел абсурдный, нелогичный, но, судя по всему, обязательный к исполнению план. Возможно, эти подозрения его до добра не доведут, но стоит рискнуть.       Ведь вроде бы все логично: дети работают и за это получают свободу. Но почему тогда свободу получают даже слабые? Может, потому что перестали приносить пользу? Но есть они перестали приносить пользу, то смысл выпускать их во внешний мир? — Норман, ты о чем задумался? — А? — рассеянно ответил парень. — Да так, ни о чем.       В конечном итоге, мама закончила свою речь пожеланием своим «выпускникам» хорошей, спокойной и счастливой жизни. Все кинулись обнимать отъезжающих, говорить что-то вроде «Скоро встретимся». Рей подошел, равнодушно глядя на эту троицу, поднял правую руку на уровень груди и сухо сказал: — Прощайте. В последний раз видимся, как-никак.       Девочки сразу бросили ему на шею, благодаря за то, что он много раз им помогал, а Рей лишь отвечал, что его не стоит благодарить. Мальчик же крепко пожал ему руку. После Рей ушел прочь. Следом через толпу к ним быстрым шагом подошел Норман. Он собрал их в круг, заставил обняться за плечи и склонил их головы к центру получившегося круга, и лишь потом, тихо и проникновенно произнес: — Берегите себя…       Как только Норман отошел, к ребятам бросилась Эмма, что-то выкрикивая про новую жизнь и про то, что они скоро обязательно встретятся. Тем временем, начали открываться большие, массивные ворота. Мельком парень отметил, что на стене нет ни одного солдата, а значит, ему ничего не мешало осуществить задуманное. Быстро свернув с дороги, он отбежал под арку ворот, где спрятался за какими-то ящиками и коробками. Когда грузовик тронется, а автоматический механизм начнет закрывать ворота, Норман сможет выскочить наружу. Когда толпе детей было приказано расходиться, а получивших Сертификат начали грузить в багажное отделение грузовика, стало ясно, что побег возможен.       Лишь одним глазком, лишь развеять пелену сомнения…       Норман прекрасно знал, что грузовик с отбывающими никогда не задерживался больше, чем на полчаса. А значит, город совсем недалеко, он сможет добраться туда пешком. Скорее всего, грузовик сильно разгоняться не будет, а значит, если выложиться на полную, то Норман точно успеет вернуться в город вместе с машиной. Все должно быть просто…       Железный зверь протяжно взревел и медленно тронулся со своего места, потихоньку набирая обороты. В какой-то момент беглецу подумалось, что за грузовиком можно будет свободно идти пешком, но это было не так — машина увеличивала скорость.       Наверное, это была самая сумасшедшая пробежка за всю его жизнь. Вылетев за ворота, он моментально свернул влево — так, чтобы бежать позади грузовика. Таким образом, его нельзя было увидеть в боковые зеркала, как и в окна, если никто не будет в них выглядывать. И только когда Норман удостоверился в собственной относительной безопасности, он позволил себе оглянуться по сторонам и чуть не вскрикнул от восторга:       Это был лес! Поля, рощицы, поляны, невысокая трава, цветы. Этот мир, совершенно новый, иной, был полной противоположностью города, в котором жил беглец. Это был красочный мир, захватывающий тебя с головой и явно не обещающий отпустить обратно. Мир по ту сторону стены.       Не успел Норман пробежать и двух сотен метров, как о себе дала знать отдышка. Физические способности — его главная слабость. Она может помешать ему когда угодно, но только не сейчас. Не сейчас, когда он вырвался наружу. Теперь-то ему будет, что рассказать Эмме и Рею. Он обязательно увидит Город!       Грузовик свернул и Норману пришлось перебежать через дорогу и подняться на холмик, на вершине которого расположилась небольшая рощица. Он узнал эти деревья, видел их в книгах. Их называли дубами.       Заметив, что грузовик остановился, беглец упал в опавшую листву и затих. — Ну и почему они остановились? — пробурчал он себе под нос.       Из машины вылезли военные и, выведя из кузова детей, сделали несколько шагов в сторону холма, на котором притаился Норман.       И только сейчас, опустив взгляд, мальчик заметил…       Ком подступил к горлу, не давая вздохнуть, холодный пот ручьями потек по лбу. Норман зажал рот рукой, чтобы не закричать от накатившего ужаса. Это… Это же…       Дети, взбодренные своей мнимой свободой, бодро шагали к большому котловану, что располагался у подножья холма. Они встали у самого края и обомлели, посмотрев вниз. Мертвенно бледные, на трясущихся ногах они повернулись к своим конвоирам. Десятки…       Те стояли, нацелив на беззащитных детей пистолеты. Спустя секунду все решится. Сотни…       Прогремели оглушительные хлопки, тело мальчика несколько раз содрогнулось, он сделал шаг назад и полетел вниз. Девочки истошно закричали. Детей…       Два последних выстрела решили судьбу тех, кто получил сегодня Сертификаты Свободы. Их тела отправились на дно котлована. — О боже…       Норман отполз назад и присел у ствола дуба, вытирай рукавами струи пота и наворачивающиеся слезы. Если бы сейчас он мог закричать, просто расплакаться, то его бы точно слышала вся округа.       Их использовали! Их просто использовали! Как рабов! У них не было и шанса на свободу! Все, что они видели… Все, что они знали… Обман. — Нельзя все вот так оставлять… — Норман вытер слезы. — Нельзя, чтобы вот так… Чтобы все вот так… Нужно что-то сделать… Обязательно нужно…       Со стороны котлована донеслись голоса охранников. — Разговаривают… — всхлипнул он. — Значит, сейчас поедут.       Беглец наспех прикинул, как ему нужно двигаться относительно грузовика, чтобы остаться незамеченным и, тут же подскочив с места, рванул вниз с холма. Перебежав дорогу, он спрятался за одним из деревьев, и вновь продолжил бег, когда мимо проехал грузовик. Таким образом он сможет оставаться незамеченным, двигаясь позади машины, а по прибытию — спрятаться за те же ящики, где укрылся перед побегом.       Теперь уставать он начал куда быстрее: сказывался шок из-за увиденного. Норман все больше накручивал себя, начиная до конца осознавать масштабы угрозы. Теперь он не обращал внимания на окружающие его прекрасные пейзажи, они сливались в единое цветастое марево, теперь вызывающее только отвращение. Резко земля ушла из-под ног и Норман впечатался щекой в землю. Он не заметил, что спустился в небольшой овражек, из-за чего и потерял опору. — Нет… Нет!.. Нет!.. Нет!       Норман как можно скорее выбрался из оврага и понесся дальше. Теперь, из-за такой задержки, его могут заметить! Беглец постарался вновь нагнать грузовик и попасть в его слепую зону. Силы постепенно покидали его, в глазах темнело, начинало звенеть в ушах, а в груди нещадно щемило. Но вот в какой-то сотне метров от него уже были ворота города. Они открылись, пропуская грузовик. Норман спрятался за ними, заглянул внутрь и, убедившись в том, что, спрятавшись в тени, он может проскочить в свое укрытие, медленно, держась стены, направился к нему. Оказавшись за ящиками, беглец сначала сел, а потом, осознав в полной мере всю свою усталость — как физическую, так и моральную, — просто рухнул на землю и остался так лежать.       Жутко хотелось пить. А еще из-за чертовой отдышки, боли в груди и боку, хотелось если не выть, то застонать точно. Сколько прошло времени, Норман не знал. Но когда он все-таки вылез из-за ящиков и, точно так же оставаясь в тени, вышел из-под стены и, перебежав дорогу, скрылся в переулке, уже начинало темнеть. Медленно вышагивая по дороге, он думал о том, как теперь поступить. Ведь и так понятно: все они заодно. И солдаты, и дедушка, и даже мама. Но кому рассказать обо всем этом, чтобы это никуда не ушло? Коротко кивнув своим же мыслям, он направился в отведенный для них дом. Стараясь не шуметь, Норман прошел по немного скрипящим от старости половицам и тихонько подошел к столовой, в которой были слышны громкие детские голоса.       Вдруг, беглец ощутил на себе чей-то тяжелый, безмятежный и равнодушный взгляд. Так мог смотреть только один человек. Норман развернулся и посмотрел на своего друга. Рей стоял прямо напротив него, окидывая товарища взглядом. Его левая половина лица, как и всегда, была скрыта длинной челкой, а руки опущены. Иными словами, всем своим видом он показывал, насколько ему все равно на происходящее и насколько лень делать хоть какие-то телодвижения. Но Норман прекрасно знал, что это не так. Рей был быстрым и довольно сильным, а еще чертовски сообразительным, он мог анализировать ситуацию на ходу и это было одной из его самых сильных сторон. — Рей… Норман уставился на него глазами, полными горечи и холодной решимости. Страха за себя и за близких. Подавленности из-за предательства и желания бороться. — Нам нужно поговорить…