Горькие грёзы

Если посмотреть на то, как Чангюн садится в машину к Чжухону, а после устало откидывается на кресло, вдыхая одеколон Ли (от которого, между прочим, у него конкретно сносит крышу), то можно с полной уверенностью сказать, что Им прое… облажался, предавая свою гордость. Он и сам это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Всю жизнь он контролировал каждое своё движение, каждый мускул на лице, дабы не выдать, как на самом деле ему осточертели богатые недоумки вокруг. Но сейчас здравый смысл тонул в болоте под названием «Любо-о-о-овь»… Ехали они молча. Иму льстил тот факт, что Чжухон запомнил его адрес, и это даже грело душу. Есть такое прекрасное слово: «надежда». И у Чангюна эта самая «надежда» застряла где-то в горле. Он был очень недоверчивым. Безумно. Поэтому, несмотря на то, что внешне он очень легко поддавался под влияние Чжухона, внутри него всё же происходил конфликт. «Ой, да кому это интересно вообще!» Напряженное молчание скрашивала лёгкая музыка, доносящаяся из колонок. Она Иму нравилась. Не мешала думать, но и при этом не проходила сквозь сито сознания бесследно. Чангюн подумал, что неплохо бы узнать название, но как-то неудобно было спрашивать. А если быть точнее, то он боялся нарушить эту тонкую нить, которая установилась между ним и Чжухоном, неосторожным словом, или даже движением его пальца на ноге. Машина остановилась у дома, где жил Чангюн. На этот раз была совсем другая атмосфера, нежели тогда, когда они возвращались с тусовки, так иронично поступившей (очень подло!) с судьбой Има. Ну, так считал он сам. К своему удивлению, Чангюн отметил, что Чжухон тоже волнуется. Это было видно по стучавшему по рулю указательному пальцу и постукивающей в такт незамысловатой мелодии ногой. Хотя, может это признаки злости?.. Подумав, что причиной именно такой реакции Ли ― в какой-то степени агрессивной ― стал он, Им поспешил выйти из машины, дабы не мозолить никому глаза. Внутри разлилось чувство обиды, почему-то стало противно от самого себя. Ничего в его жизни не выходит по-человечески, совсем ничего… Чангюн едва взялся за ручку, как двери благополучно были заблокированы мистером Ли собственной персоной. Им немного смутился, потому что не ожидал такой реакции, и лишь откинулся обратно на кресло. Тогда он впервые повернул голову и посмотрел на Чжухона. А Чжухон на него не смотрел. Он нервно, то и дело, прикусывал нижнюю губу, после чего Чангюн услышал небольшой характерный щелчок. Понимая, что путь на свободу открыт и абсолютно не (ещё как!) планируя думать о странном поступке Чжухона, он выскочил из машины и поспешил ко входу в дом, где есть его уютный уголок и где его заждался чай с ароматом лесных ягод. Квартирка встретила его непривычной яркостью, даруемой солнечными лучами. Понимая, что рано он поверил в пони, несущей на своих крыльях задатки любви, он задвинул шторы, возвращая комнате её привычный мрак. Так-то лучше. Взяв с полки средней толщины книгу, откуда торчала небольшая ленточка, служащая закладкой, Им пошёл на кухню, чтобы поставить чайник и послушать шум воды. Потом он нальёт теплого чаю, наденет что-нибудь теплое и завернётся в плед, спасаясь от мира и всего «хорошего». И план почти удался, пока телефон не затрезвонил, оповещая Чангюна о том, что он всё же, походу, кому-то нужен. Номер был неизвестный, но, уже поверхностно пробежавшись глазами по тексту, Им отметил, что тайному собеседнику не плохо было бы подружиться с пунктуацией. Ну, или хотя бы сделать вид, что она такая интересная штука. Сообщение несло в себе угрожающий характер, где писалось, что если Чангюн не отстанет от Ли, то получит от другого Ли. Или, как выражался тот самый «Ли» (угораздило же его вляпаться в то самое Ли): «я тбя нацду и зокапааю». Им никогда не пил, но наблюдать за пьяным людьми, особенно когда это Ли Минхёк ― всегда весело. Собственно, не зря Минхёк получил такую репутацию, ведь он мог выпить за пятерых мужиков. Здоровенных таких. Которые одним мизинчиком приложат его где-нибудь и об кофту потом палец вытрут, будто убили комара, а кровь осталась. Просто проигнорировав совершенно ненужного ему собеседника, который, между прочим, продолжал что-то строчить, Им исполнил всё задуманное и уснул, забыв даже открыть окно. Потому что под звук города засыпать намного приятней… У Чангюна была феноменальная способность, которой Кихён не забывал восхищаться каждый день ровно в девять утра: он всегда просыпался ровно в половину шестого без будильника. На самом деле, это вообще не хорошо, потому что эта маленькая особенность, какого-то чёрта, распространялась и на выходные. Поэтому Им мог и не мечтать о такой фразе, как «ну наконец-то выходной, хотя бы высплюсь». Почему в девять утра? Потому что Ю любил поспать. Потому и в девять. И сейчас, встав как нельзя вовремя, Им устало поплёлся в ванную. Чангюн отметил про себя, что Кихён, как это и бывало каждое утро, не написал ему. На самом деле, Ю боялся, что Им когда-нибудь откинет коньки от одиночества, поэтому часто отписывался, бросаясь тупыми шутками. И не просто тупыми, а теми, которые как бы подходят под характеристику «Тупой и ещё тупее». Но Им не придал этому значения. Как и не придал значения тому, что в университете Кихён даже не смотрел на него. Когда Ю отставал от своих друзей, то Чангюн старался подойти к другу, но стоило тому его заметить, как взгляд Кихёна становился злым, и таким отчуждённым, что Им больше не старался предпринимать каких-то действий. Он и не заметил, когда его жизнь поменялась. Не значительно, но поменялась. Так прошло несколько дней. Чжухон всё также не появлялся в школе, Кихён всё также игнорировал Има. Как тот не старался привлечь его внимание и вновь с ним заговорить, писав Ю по сотне сообщений в день, Кихён никак не реагировал. Чангюн понимал, что скучает. Скучает по чудачеству друга. Скучает по его открытой улыбке, которая всё же дарила возможность поверить в то, что жизнь ― не такая уж и сука. Но теперь этого нет. Им скучал и по Чжухону. По его одеколону, сильным рукам, внимательному, успокаивающему взгляду, и даже по их неловкому молчанию в присутствии друг друга. Но в одночасье ничего этого не стало. И Чангюн не мог понять, что произошло не так. В один такой день, ставший уже привычным, Им направлялся домой. Как и обычно, Кихён уже не кричал ему в спину что-то тупое, а на парковочных местах не наблюдалось знакомой машины. Чангюн думал, что он был одинок раньше. Нет, он одинок сейчас. Парню впервые не хотелось идти домой. Хотелось немного прогуляться, проветрить мозги и дать мыслям немного отпустить тяжёлую голову Има. Парк, находившийся недалеко от университета, предоставлял такую возможность. Деревья цвели очень красиво. Листья буквально блестели на солнце, и оставалось лишь смотреть на них, улыбаться, и вдыхать аромат пробивающейся сквозь землю растительности. Весна ― хорошее время года. Мимо Чангюна пробегали счастливые дети, и это невольно заставило его вспомнить о своём детстве. Оно не было таким беззаботным. С самого раннего возраста мама Има каждое утро целовала его в лоб, после чего одного отправляла в детский сад. Он был самостоятельным уже тогда. После вечером он приходил домой, прибирался, а затем помогал своей бабушке готовить ужин для всей семьи. Семья Чангюна была бедной. Мать с отцом с утра до ночи пропадали на каких-то подработках, а после их смерти ему и его бабушке и вовсе пришлось туго. Пособия бабушки не хватало на них двоих, Им ходил в вещах, который сам латал, если они рвались, также помогал в чём-то по школе и ему иногда давали копейку-другую. Но однажды он встретил Кихёна, который показался ему обезбашенным. Он считал, что если Ю станет машиной, то он непременно будет каким-нибудь гоночным Ferrari, который гоняет везде, где только можно. Он не знал, что именно в тихом, серьёзном и умном не по годам Чангюне отыскал весёлый и легкомысленный Кихён, но они стали друзьями. И были ими. До некоторого момента. Видно, для распознавания человеческих чувств он всё же глуп, пора это признать. Признать и принять как факт, на исправление которого понадобится много времени. Гюн знал, что Ю отходчив. Но он боялся, что тот больше не захочет вернуть былой дружбы. От раздумий его вывел Минхёк, который окликал Има и даже размахивал руками, настолько сильно хотел привлечь хотя бы каплю внимания. ― Привет, ― Ли всё также сверкал своей противной ухмылкой, говорящей кричащей о том, что все, кто не Ли, просто букашки. Иму не привыкать к такому Минхёку, но какое-то настораживающее чувство разлилось внутри. Что-то в поведении Ли не давало ему покоя. ― Что тебе нужно? ― Чангюн не любил церемониться с этим парнем. Мутный он тип, не для того, чтобы ему кто-то что-то был должен. К слову, Ли Минхёк тоже был из бедной семьи. Просто он в нужное время лёг под Чжухона, а дальше завертелось всё слишком стремительно. ― Оу, какие мы грубые, ― Ли сделал вид, что расстроен, и для убедительности даже губы надул. ― Очень мило было с твоей стороны прочитать мои сообщение, и не ответить, ― в этот момент Им почувствовал, как колено Минхёка чисто случайно соприкоснулось с его животом, выбивая у Чангюна весь драгоценный воздух. Потом ещё раз. И ещё раз. Они, сами не замечая того, перебрались в перелесок, где Минхёк лишь продолжал наносить удары. Им уже лежал на земле и ничего не чувствовал. В то время к Ли присоединился кто-то ещё, потому что не могло у Хёка вырасти ещё две ноги, которые пинали его в область спины. В прочем, судя по тому, как двоилось в глазах Гюна, могло быть всё. Не сказать, что они особо сильно наносили удары, но Чангюн уже предвидел синяки и опухшее, отёкшее лицо, по которому Ли несколько раз прошёлся кулаком. Им не собирался сопротивляться. Это бесполезно. Он мог ударить в ответ, но что-то останавливало его. Силы покидали тело Чангюна, отчего тот не мог даже открыть глаз. ― Ладно, пошли, Хосок. Я надеюсь, он усвоил, что чужое нельзя трогать, ― это последнее, что услышал Им перед тем, как вырубиться.

***

Чангюн очнулся от того, что его лицо кто-то усиленно облизывал, заставляя его корчиться от боли. Раны ещё не до конца покрылись корочкой и кровоточили, поэтому любое прикосновение к ним вызывало дрожь. Кое-как разлепив глаза, он увидел что-то мохнатое и возвышающееся над ним. Предприняв жалкие попытки приподняться на локти, у него ничего не вышло, отчего пришлось рухнуть обратно на землю. Скулёж, как ни странно, придавал ни столько сил, сколько какой-то внутренней энергии, поэтому Иму удалось чудесным образом привстать. На предплечья, правда, но это ему далось уже трудно. Лицо ужасно ныло, и он чувствовал, как заплыл у него правый глаз. Он боялся даже двинуться, потому что малейшее движение отдавало острой болью. В то время нечто мохнатое, оказавшееся бездомной дворнягой, скуля, смотрела на Гюна, то и дело наклоняя голову в сторону. ― Привет… ― Буквально прошептал Чангюн, сразу морщась от привкуса железа во рту. Отплюнув кровь, Им взял всю оставшуюся силу в руки попытался сесть. И это удалось. Сквозь стоны и стиснутые зубы, но удалось. Пёс всё также сидел рядом с Гюном. Им посмотрел ему в глаза. У собаки глаза были большие, карие, красивые, и он увидел в них то, что видел в своих глазах несколько лет назад. Тогда, когда бабушка буквально чахла. Когда болезнь брала своё, и она не могла даже вспомнить, что на ней одето. Безысходность. Вот, что увидел Чангюн в глазах собаки. Ему пришлось не малых усилий, чтобы хоть как-то встать на ноги, и получил неожиданную помощь от пса. Им хотел ему улыбнуться, но стоил слегка открыть рот, как корочка у краев губ начинала рваться, пронзая новыми импульсами боли. Поэтому вышел лишь оскал. Но собака не испугалась. Было уже довольно темно, чему Чангюн был очень рад. Он хотел добраться домой так, чтобы остаться никем не замеченным. И у него это получилось. Пёс пошёл вместе с ним, и вскоре они уже стояли на пороге комнаты Гюна. Внутри было ещё темнее, потому что шторы всё также защищали комнату от вторжения потусторонних лучей инопланетных цивилизаций. Ему срочно нужно что-то прочитать или написать, пока фантазия льётся через край. Чангюн еле передвигался. У него болело всё тело, с ног до головы. Он словно один ходячий нерв, который при каждом синапсе посылал болевые ощущения в головной мозг. Рухнув на кровать и даже не переодеваясь, он уснул. Собака пристроилась рядом с кроватью на тёплом ковре, изредка поскуливая во сне.

***

Им не пошёл в университет. Он просто не мог пойти в таком виде, когда буквально всё тело в синяках и гематомах, а лицо словно размякшее тесто. Яркие синяки украшали кожу. Благо, у Чангюна имелся стратегический запас различных мазей на все случаи жизни, поэтому он лишь занялся самолечением. Собаку Им оставил себе и назвал его Аллан в честь любимого классика. Дав себе слово, что после того, как более-менее приведёт себя в порядок, отведёт собаку в ветеринарную поликлинику, Гюн продолжал мазать себя различными лекарствами. За всё то время, что его не было на учёбе, ему никто так и не написал. Лишь одногруппник, с которым Чангюн время от времени общался, сообщил о том, что предупредил преподавателей, из-за чего тот был искренне ему благодарен. Кихён так и не позвонил, хотя бы ради того, чтобы справиться: как там Чангюн, почему его нет, где он пропадает, жив ли вообще? Единственным другом Има стал теперь Аллан. И, похоже, навсегда. Прошло полторы недели, когда Чангюн наконец решился идти в универ. Он соскучился по конспектам и учёбе, поэтому шёл с воодушевлением. Внутри, как и всегда, постоянные шушуканья, правда теперь Иму было глубоко на это плевать. Он даже улыбнулся первой попавшейся девушке, отчего та покраснела. От этого стало саднить губы, они начали болеть, но Гюн понимал, что это не сравниться с болью, которую он чувствовал все эти дни. Отойдя в рекреацию, где, как и всегда, никого не наблюдалось, он сел на подоконник и достал книгу. Он не успел дочитать её утром, но и не мог оставить так просто, потому что сюжет буквально заворожил его и заставлял при любой удобной возможности открывать нужную страницу и погружаться в выдуманный мир. Напротив Чангюна кто-то сел. По макушке ― единственному, что он мог разглядеть из-под книги ― он узнал своего уже бывшего друга. Ю вздохнул, и, прокашлявшись, сказал: ― Прости меня. ― Тебе не за что извиняться, ― казалось, будто бы всё идёт по кругу. Он уже помнил подобный разговор, только теперь он не будет больше ни перед кем отчитываться. ― Я тебя бросил. Просто… Я был зол, что ты даже после нашего разговора продолжал общаться с Чжухоном, поэтому я перестал с тобой контактировать. Мне подумалось, что ты перестал меня воспринимать, ставить во что-то. Прости меня, если сможешь… ― И снова этот встревоженный взгляд. По Кихёну было видно, что он явно не спал больше получаса в неделю. Под глазами залегли мешки, а щёки спали, словно их и не было. И тут Чангюн снова подумал о том, что, на самом деле, абсолютно ничего не знает о человеческих чувствах. Потому что ему стало безумно жалко друга. Но один факт оставался не ясен. ― Почему ты ни разу мне не позвонил и не написал, пока меня не было? Неужели ты тоже решил блеснуть лицемерием? ― От этого Кихёна будто пробил ток, и он испуганным взглядом посмотрел на Има. ― Я боялся, ― тихо произнёс он, стараясь смотреть куда угодно, но только не на Гюна. Последние минуты до первой пары они просидели молча. Книга молча покоилась на коленях Чангюна. Впервые ни один шепот не прошёлся за спиной Има. Либо все о нём разом забыли, либо всем он разом стал не интересен, либо что-то случилось, что заставило их поменять о нём мнение. Конкретной причиной он, разумеется, не знал. Да и, если быть честным, ему было неинтересно. Он пару раз сталкивался взглядом с Чжухоном, который был одет совсем ни как обычно. Привычные элегантные костюмы сместили джинсы, чёрная футболка и кожанка. Иму даже стало немного не по себе, потому что почему-то всё, что надевает Ли, выглядит на нём шикарно. А Гюн так не может. Есть вещи, в которых он будет выглядеть нелепо. И снова любование Чжухоном. Как его это бесит. Ли уже ждёт его рядом со своей машиной. Вообще-то, он думал, что Чжухон и думать забыл о неком Им Чангюне, но стоило Гюну просто выйти из здания, как Ли уже направлялся к нему. Им помнил, какие неприятности ему доставила собачка Чжухона, которые, между прочим, остались в виде уже медленно, но верно желтеющих синяков и немного отёкшего лица. Ли долго вглядывался в лицо Чангюна, как будто пытался вспомнить каждую деталь. «Трудно это сделать, не правда ли?!» ― Я скучал, ― прошептал он, и Иму стало смешно. Все сразу становятся такими заботливыми, стоит тебе появиться. Так почему же тогда, когда тот корчился от боли в постели и передвигался с помощью Аллана, никто не соизволил прислать хотя бы точку в сообщении? Чангюн от переживаний и боли не мог спать первое время, из-за чего пришлось пить снотворные. Которые он продолжает пить, потому что время от времени его мучает бессонница. ― А я нет, ― Им старается говориться отчуждённо, а сердце вдруг начинает обеспокоенно метаться. Внутри него сирена, завывающая, долгая, потому что он врёт. Он очень сильно скучал по Ли. Но ему этого не скажет. Чжухон лишь поджимает губы, а после легко ухмыляется. Чангюн не видит ничего весёлого. ― Пошли, я подвезу тебя до дома. Так просто? Неужели никому в этом чёртовом мире не интересно, что вообще случилось с Им Чангюном, и почему он не ходил в этот чёртов университет эти чёртовы полторы недели? Почему все резко начинают строить из себя правильных тогда, когда по сути он больше не нуждается в их помощи? Почему? В салоне всё также пахнет одеколоном Чжухона. Ничего не поменялось. Почти. Ли разглядывает Чангюна, который, стушевавшись от пробегающего по коже мороза, буквально вжался в кресло и смотрел в окно. А что он видит за окном? Маскарад. Чистой воды. После чувствует, как Чжухон аккуратно, мягко держа подбородок, поворачивает голову Има в свою сторону, после чего заглядывает в его глаза. Через пару секунд Чангюн чувствует чужие губы на своих. Ли целует нежно, стараясь не причинить боль, ведь ранки на губах до сих пор не зажили и болели, словно свежие. Изредка облизывая их, он продолжает покусывать губы Гюна. Им понимает, что после такого от него, как от человека, ничего не остаётся. Он не отвечает на поцелуй, но ждёт, что будет дальше. А тем временем Ли явно возбуждался, что Гюн понимал по сжатым ладоням, которые мёртвой хваткой охватили колени Има. Чжухон словно сдерживал себя, всё также аккуратно целуя парня, однако, когда руки опустились на уровне талии, Чангюн резко зашипел. Несмотря на старательное лечение и нехилый слой мази, синяки на боках проходили дольше всего, поэтому до сих пор отдавали сильной болью. Ли немедленно опустил руки обратно на колени Има, прижимаясь лбом к чужому лбу. ― Прости…