Скверна

      Джонсон сидел на старом диване в своей комнате и гонял балду. Ничего необычного, прямо как в старые добрые. Можно было бы как обычно поскетчить чего-нибудь эдакого, или, вот, хотя бы, послушать музыку на любимом проигрывателе, но как-то не хочется. Вообще ничего не хочется.       Он, по идее, не должен сейчас находиться в своей квартире. Два месяца назад парень всем сказал, что свалил в другой город, и не вернется, пока эпидемия не пройдет, и все не станет, как раньше. — Все стало, как раньше, но с тех пор Ларри Джонсона больше никто и никогда не видел, — усмехнулся Ларри, в полумраке очередной раз разглядывая вены на руках, что яркими темно-серыми молниями расползались на бледной коже. — Мечта наркомана, не промахнешься.       С усталым вздохом откинувшись на спинку дивана, он уставился в темный потолок. Комнату освещала только полоска неяркого света, пробивающаяся через приоткрытую металлическую дверь черного хода вверх по лестнице, и неяркий ночник, который на одну из посиделок зачем-то притащил Сал со словами: “Так уютнее”.       Шатен грустно улыбнулся, по привычке зачесывая назад спутавшиеся волосы. “Интересно, Фишер сейчас дома? Наверное, уехал подальше отсюда, как все нормальные люди. Было бы круто сейчас сгонять на четвертый этаж, как раньше, и вместе зарубиться в какую-нибудь игру на приставке в миллионный раз.”       Блуждая рассеянным взглядом по комнате, Джонсон заметил еще какую-то ерунду, оставленную здесь Салом, кажется, тетрадки по алгебре. Да, подписана на обложке корявым почерком. Когда болезнь достигает пика, органы чувств, и, в частности, глаза становятся очень чувствительны - есть хоть какие-то бонусы во всем этом кошмаре. Организм перестраивается под новый образ жизни. Появляется возможность острее слышать потенциальных жертв, видеть их в кромешной тьме издалека, а еще можно разглядывать цифры под штрих-кодом на тетради в неосвещенной комнате - это, безусловно, важно. На самом деле все было далеко не так весело, как Ларри старался это воспринимать и иронизировать на этот счет. Он чувствовал все эти изменения на себе едва ли не каждую минуту. Какая-то неизвестная зараза то ли убивает тебя, то ли, наоборот, делает сильнее, и непонятно, умрешь ты от болезни или от пули в лоб, и каждый день утром, после недолго плохого сна, обнаруживаешь какую-то новую хрень на себе. Вены, радужка глаз белая, кожа серая, кровь темная, вечно ледяные руки и вообще все тело. Вау, оказывается, нельзя не жрать. Ого, оказывается, еще и уходить далеко ты тоже не сможешь - какая-то непонятная навязчивая мысль находиться близко к месту, где тебя заразили, не дает покоя и сверлит мозг. Ну нихера себе - организм не принимает ничего, кроме сырого мяса, заебись! И где его достать? Ух ты вау, оказывается, людям в городе не похуй, что ты шляешься здесь рядом, и они готовы изрешетить тебя! Не слушают, что там пытаешься проорать, а стреляют на поражение. И, в довершение: все остальные, кого постигла участь быть зараженным, могут осмысленно разговаривать только до пиковой стадии развития болезни. Дальше все. Или смерть, или машина для убийств. И Ларри, судя по всему, ждала та же участь.       Но в какой-то момент все словно приостановилось. Ничего больше не менялось. Он смог выбираться со свалки, сначала на небольшие расстояния, затем дальше, и дальше, и намного дольше находиться за ее пределами. Сложно сказать, рад он был этому, или нет. Скорее нет. Если бы не чертов адский голод, сводящий с ума, он бы, наверное, просто убежал из Нокфелла, и со свалки, куда-нибудь далеко, в другой ебаный штат или просто куда-нибудь в лес. Потому что то, что он видел, в первый раз рискнув прийти в Нокфелл, это…       Везде обезображенные болезнью, а теперь еще и увечьями от пуль и ударов, тела. То же самое в любой момент могли сделать и с ним, если бы заметили. Просто за то, что он заражен и не сам выбрал свою судьбу. Мало того, что он понятия не имел, что с ним происходит, так теперь еще и вынужден играть в кошки-мышки, где он явно не в самой выигрышной позиции.       Ларри выбирался исключительно глубокой ночью - пока здоровые люди спали, и он мог спокойно взять все необходимое - еда и всякая мелочь. Очередной раз шальная юность с опытом взлома замков отмычками сыграла ему на руку - что с магазинами, что сейчас, в своей собственной квартире.       Он не часто приходил сюда, да и большую часть времени просто смотрел на апартаменты со стороны, или из старого домика на дереве - не хотел травить душу воспоминаниями слишком сильно, и боялся случайно встретиться с оставшимися здесь жильцами апартаментов, или, еще хуже - с Салом. Вот этого он не хотел больше всего. Хотя, на самом деле, глубоко в душе надеялся, что наткнется на него невзначай. Два месяца назад он видел его в последний раз, наверное, в своей жизни, если так можно было назвать его нынешнее жалкое существование.       “Ха, Сал зачем-то притащил сюда гитару… Наверное, играл здесь какое-то время, в подвале хорошая звукоизоляция…” — обратил внимание Ларри, отвлекаясь от своих мыслей и глядя на усилитель с кучей проводов, аккуратно смотанных и сложенных рядом. Усилитель немного покрылся пылью, видимо, его уже давно не включали. От вида любимой гитары лучшего друга на душе как-то потеплело, впервые за долгое время.       Рядом стояла еще одна, которую Джонсон раньше не видел. — Так у тебя еще и акустика была! А мне не сказал, жопа тараканья! — словно неуместный здесь, резковатый и внезапный смех прорезал воздух и сразу же неловко стих.       Ларри тяжело вздохнул и поднялся с дивана, подошел к гитаре и мягко прошелся пальцами по струнам, слушая приглушенный звук инструмента. Странно, что в квартире почти ничего не изменилось, даже пыли нигде особо не было. Все такое привычное, и в то же время, теперь уже такое чужое. Он ощущал себя здесь лишним. Словно смотрел на комнату по ту сторону мутного и грязного стекла.       Джонсон прошелся дальше, не зная, куда себя деть. Странное чувство. Хочется одновременно остаться здесь и притвориться, что ничего не изменилось. И в то же самое время хочется убежать отсюда со всех ног. Отходя ближе к середине комнаты, парень случайно наступил на что-то мягкое и удивленно глянул под ноги.       “Че это? Тапки? Не мои… “ — Ларри тепло улыбнулся — Фишер, ты что, так долго жил здесь что ли? Охренеть, Сал…— с тихой радостью в голосе, он коротко рассмеялся от чего-то щекочущего и щемящего в груди, немного помолчал, улыбаясь, но уголки губ поползли вниз, — Я тоже скучаю…       Джонсон, после этой находки, еще более детально принялся осматривать комнату - одежды Фишера оказалось совсем немного, но, видимо, он носил пару футболок Ларри. Заколки и резинки для волос, приставка, какая-то мелочевка, ну и все. Вещи, которые Джонсон, “уезжая”, не успел убрать, Сал аккуратно сложил в шкафу.       “Капец, в магазинах так аккуратно не складывают, ахах…” — Интересно, в других комнатах все так же осталось? - риторический вопрос в пространство растворился в шорохе шагов.       Ларри аккуратно вышел из своей комнаты, открывая дверь так осторожно, словно та была хрустальной. В нос ударил странный химический запах, но он не придал этому значения, сейчас везде так пахло — в городе все активно обеззараживают при малейшем подозрении на необходимость этого. В гостиной все по-старому, только..       — Ты че, и фотки еще новые повесил? Хах, еще и все наши самые лучшие, черт! — Ларри смеялся, глядя на фото, где он держал лису.       В тот день они с Салом пошли прогуляться, и сами не заметили, как забрели в зоопарк. Джонсон со словами “А хули нет-то”, решил взять на руки лисенка, которого выманил из вольера кусочком хот-дога, чтобы Фишер сфоткал. Лисенок, испугавшись вспышки старого полароида, рванул с рук Ларри, а Ларри, испугавшись внезапности маленького хищника, рванул от него. Эпичное фото, эпичная рожа, лучшая фотография всех времен и народов, заслуженное место на стене почета.       Или вот эта, где они зашли в будку для фотографий, чтобы укрыться от ливня, а эта шайтан-машина принялась запечатлевать их, мокрых до нитки и продрогших, для истории.       А еще вот: после того, как они сходили в кино на какую-то дичь, и долго ворчали, а Эш, посчитав недовольные морды друзей очень забавными, сделала серию концептуальных фотографий “Беседы об искусстве”, которую просто можно разрезать на мемы - частично из-за этого девушка поместила их в фотоальбом и подшучивала над друзьями, при случае. Ценные кадры. — Бля-ять, а-ха-ха! Как ты вообще вытряс у нее эти фотки! Черт, чувак…       Пока долго не видишь и малейшего упоминания о дорогих людях, да и к тому же, решаешь жизненно важные проблемы, не понимаешь, насколько сильно тоскуешь по ним. Вот сейчас он понял.       Оторвав одну из фотографий из серии “Бесед”, где они вполне себе нормальные, даже веселые, Ларри ещё некоторое время разглядывал ее с улыбкой, а затем сунул фото в карман, и пошел, по привычке, на кухню, сам не зная, зачем. — Странно, что свет не отключили за неуплату, — заметил парень, нажимая на переключатель и жмурясь с непривычки, — Стоп, а это…       Неубранная посуда, пакеты еды, снеков, хлеб, крошки на столе. Похоже на то, что лучший друг не жил здесь, а живет. — Эх, бро, как мне тебя нехватает, — Джонсон сел на стул, складывая руки перед собой и глядя на место, где, судя по отодвинутой табуретке, сидел обычно Фишер.       Вернуть бы ночные разговоры о всяком, когда кажется, что они уже перетерли все вопросы на свете, но оказывается, есть еще где-то миллион самых разных тем для разговора, или их небольшие кутежи, когда они с Салли и Тоддом, затарившись закусками и пивом ( “Это газировка, ма-ам”), играли в приставку или смотрели дурацкие фильмы по телику, угорая над тупыми шуточками. Или как они гуляли по ночному Нокфеллу вчетвером, вытворяя всякую дичь, которая не придет на ум ни одному человеку в здравом уме. — Или, как мы пошли тогда на озеро, через опасный район, решили обойти вокруг, вдоль берега, а потом в заброшенном доме свет загорелся, мы хотели сходить посмотреть, но из сторожки вывалился мужик, мы подумали, что это маньяк и рванули оттуда, — зачем-то вслух произнес Ларри, смеясь, и ударяя ладонью по столу, — Пха-ха, вот времена были, да… — Как старый пердун, — усмехнулся Джонсон, поднимаясь, но поймав взгляд своего же отражения в маленьком старом зеркальце Лизы на тумбочке, добавил: — Хотя, может, это и не далеко от правды.       Хорошо, что он упросил маму уехать, когда началась эта хрень с эпидемией. Буквально собирал за нее чемоданы, уговаривая батю Сала забрать ее из города в безопасное место. Как знал, что не зря. Буквально через несколько дней Меган цапнула его за руку. Парень взглянул на затянувшийся шрам на руке. Скотина. Если бы не она, все могло бы быть по-другому. Хотя, он сам виноват — знал прекрасно, что происходит, и все равно поперся непонятно куда и непонятно зачем. Мог бы тусоваться сейчас с Фишером, или еще лучше, съебаться с Салом из города куда-нибудь в центр, как они и хотели, после школы. И все было бы круто.       Джонсон вздохнул, поднялся и поплелся взглянуть напоследок на комнату Лизы перед уходом. По матери он скучал точно так же сильно, как и по лучшему другу. По пути к комнате, Джонсон вновь остановился возле стены с фотографиями, снял рамку с общей фоткой, где была Лиза, Сал и Ларри, сложил ее пополам и сунул в тот же карман, что и первую. Тяжело осознавать, что два самых дорогих в его жизни человека теперь будут смотреть на него только с дурацких бумажек.       Он подошел к двери комнаты Лизы, аккуратно прокрутил странно-шершавую, словно выжженную, ручку, но дверь оказалась заперта. — Хм, странно. Зачем… — Джонсон отшагнул, переводя взгляд с облупившейся поверхности двери на журнальный столик, оглядывая комнату на предмет ключа, и нашел его на тумбочке возле дивана. — Спасибо, что не под ковриком, пхах.       Отперев замок, он вновь повернул ручку и дверь поддалась с легким скрипом — очевидно, ее в последнее время открывают реже, чем все остальные. В нос ударил резкий запах то ли хлора, то ли спирта, то ли всего сразу, аж глаза заслезились. Неприятное предчувствие. — Че за, — только и смог выдавить Джонсон, зажимая нос от мерзкого режущего химического запаха, и щурясь от жжения в глазах. Было похоже на какую-то лютую обеззараживающую домашнюю станцию. Насколько смог, он разлепил глаза, но почти сразу вывалился из комнаты, не в силах больше терпеть, и захлопнул дверь, чтобы ужасная вонь не выходила за пределы этой импровизированной лаборатории. Единственное, что он смог разглядеть - куча ведер и тазов по всей комнате, какая-то продолговатая емкость с красной длинной штуковиной на дне и ножи на полу возле стены, сложенные словно для просушки. — Зачем столько ножей, тазики еще какие-то… — пробормотал парень, отходя от комнаты матери, чтобы хоть немного отдышаться от хлористого воздуха, — Че за дела?       Он уже собирался было найти какую-нибудь тряпку, чтобы зажать нос, и попытаться рассмотреть еще раз, но его прервал звук за стеной.       “Блять, лифт?” — затаив дыхание, Ларри вслушался. Шелестящий ход кабины приостановился, с приглушенным скрипом двери лифта раздвинулись, теперь отчетливо слышно тихие шаги. — “Сал.”       Джонсон оцепенел, душа словно в пятки провалилась, а в голове - черная дыра и паника. “Что делать? Спрятаться? Надо валить, срочно.”       И не сделал ни шагу.       А после - совсем глупо, внезапно и сумасбродно потянулся к ручке двери. Все сознание заняла только одна мысль - хотя бы одним глазком увидеть родную фигуру, и все. Только разочек. Щелк— открыт замок, слышно, как по ту сторону двери “кто-то” отпрянул и замер. Тихий скрип осторожно приоткрываемой со стороны квартиры двери, быстрый взгляд, а после — оглушительный грохот захлопнутой Джонсоном двери, и вот Ларри уже сам не понимает, как так быстро добежал до своей комнаты, до лестницы, до черного хода, и как стремительно выбежал на улицу. И вновь оцепенение и растерянность. Прятаться на окраине Нокфелла, посреди пустоши, некуда, кроме как… — Домик, — прошептал шатен и рванул к старому дереву, через полминуты уже наблюдая из окна старого домика на дереве, как Сал осторожно обходит дом, как стоит некоторое время, глядя в темноту комнаты через приоткрытую дверь черного хода, и как, закрывая ее на ключ, спешно уходит вниз по улице под тусклым светом фонарей.