Скверна

      Уже совсем стемнело и Сал, переводя дыхание, шагал вниз по пустынной улице, не рискуя пока замедлять шаг, беспокойно оборачивался и вслушивался в каждый шорох, в каждый мало-мальски подозрительный звук в ночи. Воздух от напряжения плотный — еле в легкие проходит, и оседает там, как копоть на стенках, и выдохнуть никак. Задыхаешься от гипервентиляции при ледяном лунном свете в холодном поту. Футболка к спине прилипает — то ли от полу-бега, то ли от страха, то ли от всего вместе и сразу, а холод полуночного воздуха пробирается сквозь одежду и морозит, заставляя стучать зубами и ежиться в попытках задержать подле себя хоть капельку тепла.       Что это, черт возьми, было? Там, в квартире? Кому сейчас-то, когда город только-только приходит в себя после эпидемии, понадобилось вламываться в чужие дома? И самое главное, как? Карты для доступа в подвал ни у кого, кроме Сала, нет. Снаружи замок отпереть мог или только тот, у кого есть ключ, или взломщик с опытом. В апартаментах уже давно пусто — никто не живет, даже Эддисон свалил, ну или умер, Фишер не знал точно. Парень торопливо шел, хмурясь, невидящим взглядом смотря под ноги. Что же это было… Зараженных в городе точно больше нет. Воровать некому и нечего — в квартире Джонсонов из ценного только, может быть, гитара и телик, но кому они нужны сейчас? А что, если…       Сал резко набрал воздух в легкие и встал, как вкопанный, посреди дороги, широко раскрыв глаза от внезапного осознания. “А может… А вдруг… Вдруг, это Ларри вернулся? Или Лиза?” — Фишер почти задохнулся от переполнившей его внезапной надежды. — “Вдруг он подумал, что это кто-то левый ломится в его хату, и поэтому закрылся, а потом ушел через черный ход. Черт!” Парень с силой ударил себя ладонью по лбу — ну почему он не додумался сперва проверить, или спросить! Резкий разворот на сто восемьдесят, Фишер уже готов бежать полумарафон обратно до апартаментов, но остановился растерянно. “А разве Ларри не позвонил бы, прежде чем приехать?”

* * *

      По ощущением прошло уже около сорока минут — Сал все еще плелся, кажется, прошел уже пару кварталов, разочарованно волоча ногами. Когда наступает затишье после бури, и ты ослабляешь хватку, в несколько раз сложнее потом собраться и держать удар — так и сейчас. Если раньше Фишер на раз-два справлялся с такого рода проблемами, не раздумывая, шел напролом, просто уничтожая непонятное, мешающее, угрожающее, то сейчас он, безоружный и напуганный, бежит прочь. Давно хотелось, на самом деле, но не так вот, на другой конец города, а вообще, насовсем, и далеко-далеко. В глубине души он жалел, что не уехал вместе с Ларри, что предпочел выбрать свои идиотские принципы, а не лучшего друга. (Не то чтобы Джонсон предлагал свалить вместе, но…)       И Сал терпел, сжимая зубы в борьбе с чем-то, о чем он толком и представления не имеет никакого. Вот только разочарование от вновь появившейся необходимости быть начеку, накопившаяся усталость, раздражение и страх, соединяясь вместе, заставляют кровь гудеть в ушах, сдавливают клетку грудную так, что ни вздохнуть — а лишь согнуться, свернуться клубочком где-нибудь на полу в уголочке.       Внезапный порыв ветра — где-то хлопнула калитка, Сал вздрогнул и резко развернулся, нервно оглядывая дорогу позади себя. Шарит глазами по улице, освещенной одним лишь старым фонарем: дома с пустыми стеклянными глазницами окон, заборы в психически-желчном желтом электрическом свете, пустую дорогу осмотрел — ничего. Сал затаил дыхание, настороженно прислушался, но кроме своего сердцебиения, кажется, заполнившего все тело, ничего больше не услышал. Медленно развернулся, осторожный шаг сделал, в карманах мокрые от страха ладони превратились в кулаки, еще один шаг — и внезапно — шорох и хруст веток кустарника позади, и то ли рык, то ли хрип, долгий, изможденный. Кажется, внутри Фишера что-то так же ломается с хрустом и падает в пустоту. В глазах потемнело от вязкого ужаса, оставляя фокус лишь по центру — шея словно свинцовая, никак не удается повернуть, словно все существо его в трепете и панике оцепенело. Ни шагу не сделать, ни вздоха, ни мускул на лице ни один не дрогнул, а внутри - тысяча беспокойных, предчувствующих погибель птиц, мечутся в истерике, выбивая воздух из легких.       Быть не может, только не снова. Два месяца полного спокойствия, вроде и жизнь налаживалась, даже люди назад приезжали уже. В городе зараженных не осталось — только на окраинах, и то, всего двое-трое. Неужели в его квартире был не вор-домушник, не кто-то из апартаментов, а…       Боясь пошевелиться, словно от этого зависела его жизнь, парень оглядел улицу перед собой — палка, арматура, железка — хоть что-нибудь! Черт. Безоружным, в рукопашном бою, против зомби шансов мало. Намного больше вероятность того, что это тварь сожрет тебя, или занесет инфекцию через рану. Меньше всего хочется оказаться по ту сторону баррикад и из охотника на тварей превратиться в мишень для одной из них.       Еще один оглушительный шорох - Боже, кажется, ему “повезло” стать мишенью гораздо раньше. Титаническое усилие и — широко раскрытые голубые глаза отчаянно впиваются в вид за плечом, беспорядочно оглядывая кустарник и ожидая самого худшего. — Ебаная псина! - как он рад этой милой собачке, Сал и сам представить не мог, чувствуя, как с плеч словно Эверест падает и крошится на мелкие камушки. Сал уже, кажется, готов с облегчением выдыхая, обернуться, и идти дальше по безмолвной улице, словно даже посветлевшей, но что-то его остановило. Почему-то он не может сдвинуться с места и оторвать взгляда от куста не может. Почему-то его, где-то глубоко внутри (и он сам боится себе в этом признаться) гложет чувство, что не упал Эверест, а навис над ним огромной каменной глыбой, и упадет не с плеч, а вот-вот и прямо на его голову.       Невысокая, пыльного коричневого цвета дворняга копошилась возле куста, рычала и повизгивала, в какой-то настороженной-боевой стойке, словно опасаясь приближаться к нижним веткам. Шорох не прекращался, крона растения беспокойно зашевелилась, словно тряс кто-то изнутри, угрожающий хруст веток заставил псину отбежать, а Фишера — вздрогнуть. — Черт, нет-нет-нет, блять, нет, — парень словно прирос к месту, ноги — свинец, ни сдвинуться, руки плетьми повисли и сложно даже ладонь собрать, голова кружится, будто одновременно внутри разверзается черная дыра и давит вселенская тяжесть.       Очередной хруст — Сал, кажется, ждет чужой, инородный, несвойственный звук среди ночи, как выстрела сигнального, чтобы наконец сорваться с места.

хрип крик протяжный вой В мыслях чисто и ясно проносится б е г и

      И Фишер побежал, слыша только свист ветра в ушах и гул собственной крови, да дробь барабанную в груди - кульминация. Позади некто, методично, угрожающе, размеренно ветки ломает, одну за другой.       Одну за другой, словно кости.       Знать бы, куда бежать. Знать бы, кто позади. Знать бы, как спасти свою шкуру на этот раз.       Сал знает лишь, по опыту, что нельзя соваться в узкие тупиковые проходы-капканы между домами. Сал знает, что не надо бежать в темные переулки - у заразившихся глаз острее, чем у кошки. Сал знает, что нельзя пытаться отбиться голыми руками - они будут в твоей собственной крови.       Сал знает, что если споткнется сейчас, то это будет последнее падение в жизни.       Над головой мелькают одноглазые фонари, прожекторами нервно-неровно освещая бегущего. Как назло — ветер встречный, мешает двигаться, тормозит, сопротивляетс. Обернулся ли Фишер хоть раз? Нет. Сколько Фишер уже пробежал? А черт его знает, сколько. Дома мимо проносятся — одинаковые, заборы — все на один манер. Нокфелл весь одинаковый и открытый, как на ладони, а улицы такие рыхлые и просторные, что не спрячешься. Не сразу Сал заметил, что все это время в панике бежал по прямой вдоль дороги, и на первом же повороте резко изменил траекторию движения, попадая в тень одного из одинаковых образцовых домишек.       Торопливые шаги в отдалении затихли, ведомые ложным следом в совсем другую сторону.       Воспаленный настойчивый взгляд голубых глаз-льдинок вдаль — фигура незнакомца отдаляется. Только и видно темный силуэт и спутанные длинные волосы.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Вдох. Вдох-глубокий-до-боли-Выдох.       Сал беспомощно сполз по стенке вниз. Самое жалкое и смешное, что он бывал в ситуациях намного хуже, чем эта. Бывало сложнее. И больнее. И сколько проблем, бывало, наваливалось буквально в один-единственный, и часто, последний момент. Его ранили, его загоняли в угол, его оставляли без выбора, и бывало сто крат хуже и тяжелее, но никогда-никогда, ни одного раза он не оставался совсем один, без оружия, среди ночи, без поддержки, и ни единой души вокруг. Без поддержки. А без поддержки ли…?       Сал просиял — в центре города, по парку, обычно кто-то да патрулирует, каждый вечер. За два с лишним месяца не было исключений, ни разу… Возможно, если он сможет добраться, ему помогут. Если он найдет там кого-то. А если нет? А если нет, то рядом церковь и дом Фелпсов — оплот их “Сопротивления”. Святой отец Фелпс хороший человек, и уж точно не оставит в беде, к тому же он, черт возьми, во главе всего этого. Или, на худой конец, Трэвис-мудила. Это, конечно, вообще не то время, чтобы воротить нос, но Фишер поймал себя на мысли, что даже сейчас не хотел бы обращаться за помощью непосредственно к нему, потому что…       Шорох прямо под боком, лязг металла совсем близко — Сал ругнулся и сорвался с места. Сперва, от неожиданности, побежал куда глаза глядят, а затем принялся вилять по поворотам, чтобы хоть немного оторваться от внезапно нагнавшей его опасности. Вдоль тротуара, тропинок, дорожек - все бестолку.       Еще квартал и опять - поворот. Позади что-то грохочет торопливо, настигает, еще чуть-чуть и, кажется, доберется до края куртки, схватит за капюшон, а Фишер петляет, бьется, забегает то за забор, то за углом притаится, да только все это бессмысленно. Настигаемый, преследуемый - не оторваться, но вот только теперь есть план, какой-никакой, но лучше, чем совсем ничего.       Сал лихорадочно вспоминал карту этого района, и прикидывал, едва успевая за своими же мыслями и своими передвижениями, как лучше пробраться в центр. Свернул с десяток раз, пытаясь запутать след, пробегал кварталы насквозь, уже и сам почти запутался, если бы не заметил краем глаза на бегу необходимый ему дом. Странный старый дом местного чудилы-доктора, с этого дома кончается спальный район, и с него же уже так близко к центру.       Если каких-то минут пятнадцать назад грохот был явлением единичным — некто тоже старался вести себя тихо и не привлекать внимания — то сейчас слышно было его откровенное раздражение: позади стонут металлические крышки контейнеров, хлопают и лают калитки, бьются стекла, шаг перешел в бег и теперь у Фишера совсем мало времени. Только-только едва отпустивший его страх, превратившийся в псевдо-азарт, вновь настиг и схватил за глотку. Кажется немного отстал, надо срочно что-то придумать...       К черту негласные правила безопасности — Фишер перепрыгивает через невысокий забор и бежит к зданию по диагонали, чтобы укрыться в его тени, за домом, пересечь внутренний двор и выбраться с другой стороны — там уже церковь совсем близко, если он в спешке и панике ничего не путает. Осторожно, по стеночке, крадучись и скрываясь, дрожащими ледяными руками едва касаясь стены, словно та вот-вот обрушится от одного лишь дыхания, Сал скользит, как тень, не издавая ни звука. Кажется, сработало, и он оторвался. Кажется, все затихло. Ступает так тихо, что ни травинка не шелохнется, ни камушек. Тишина.

Спасение?

      Доходит до угла, крадется, и едва только заносит в воздух руку, чтобы побежать, как ее из-за угла перехватывает чужая — холодная, бледно-серая, темная от грязи и запекшейся крови, испещренная сетью черных капилляров и вен.       Сал не помнит, как вырвал руку так, что остался целым, без царапин и занесенной инфекции. Сал не помнит, как оказался в центре. Сал барабанит, как умалишенный, в дверь дома Трэвиса. Отходит в нервном ожидании, панике и беспокойстве, и возвращается, бьет ногой в отчаянии — никого. Никого. Едва только повернулся — как на него набросились. Русые волосы, длинные, спутаны. Брюки, футболка, бешеный взгляд белых-белых глаз без радужки и зрачка. Цепляется за руку мертвой хваткой, за ветровку и тянет на себя с неожиданной, несвойственной силой. — Янис?... — Сал не узнает ее, не может узнать, болезнь изменила весь ее облик. — САЛ, ПОМОГИ МНЕ! - надрывный скрипящий крик, срывающийся в полухриплый истеричный вопль. — ПОМОГИ МНЕ! — ПОМОГИ МНЕ, САЛ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ, — она цепляется отчаянно руками, ногтями, когтями, глазами пустыми впивается прямо в душу, отчаянно, измученно, истерзанно. - Я ПРОШУ ТЕБЯ О ПОМОЩИ, ПОЧЕМУ-ТЕБЕ-ТАК-СЛОЖНО-ПОМОЧЬ?! — Я… — судорожно, с усилием, Фишер старается тщетно оторвать ее руку от себя, лишь бы не ранила. — СПАСИ НАС, САЛ, Я ЗНАЮ ТЫ ХОРОШИЙ ТЫ НЕ УБИВАЛ НАС, КАК ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ?! — она перебивает парня, кричит так, что уши закладывает, отчаянно, моляще, а из глаз темные слезы-градины катятся и падают вниз. — ТЫ НЕ УБИВАЛ?! — САЛ ТЫ НЕ УБИВАЛ МОЕГО МУЖА?! — треск натянутой ткани ветровки Фишера, что миссис Моррисон тянет неистово, добиваясь ответа, но не давая Салу и слова сказать. — ТЫ ПОМОЖЕШЬ?! — САЛ… П...ГИ МН... — дребезжащий визг, повисший в воздухе на фальшивой ноте, забит пистолетным выстрелом в плечо Янис. Затем еще одним, в грудь. Янис ослабляет хватку, руками закрывая раны, из которых сочится черная и вязкая, как нефть, кровь. — ПОМОГ… МН…       Еще один выстрел — в голову, чтобы наверняка. Женщина падает замертво на спину, из горла лишь, последним дыханием, вырывается булькающий звук утопающего в собственной крови. Сал на вдохе замер, не в силах сдвинуться с места, глядя на миссис Моррисон с беспомощным сочувствием — она поймала его взгляд, моляще-ненавидяще, прожигающе, несчастно. Прокляла его белыми-белыми глазами на последнем выдохе, залитая собственной кровью, слезами и болью.       Почему раньше не было такого чувства? Почему раньше вообще не было никаких чувств? Сал видел, как разрывает тела, и как точно так же убивают других людей, Сал видел, как коктейли Молотова летят прямо в толпу, и как пламя расходится по телам живых стенающих мертвецов. Да чего уж, Фишер сам раскидывал эти бутылки с горючей смесью. Это был акт очищения от скверны, как пастор говорил. У него не было выбора, у всех не было.       Но сейчас это словно было убийство невинного, живого, здорового человека. И сейчас, кажется, выбор был. — Какого, блять, хера, Фишер?! Нахуй ты привел ее сюда? — Сал дернулся - злобные, увесистые раскаты трехэтажного мата свыше, благое знамение - Фелпс-младший почти наполовину высунулся из окна второго этажа, словно опасаясь, что по-другому слова не достигнут адресата. — Ты, еблан конченый, да, я к тебе обращаюсь, голубой!       Мгновение и Трэвис исчезает, появляясь через минуту уже на пороге, перезаряжает пистолет, стоя в розовых пушистых тапках-зайках и домашнем халате. Сал на автомате отступает — такое чувство, что блондин сейчас в бешенстве изрешетит его точно так же.       При общении с Трэвисом, это чувство, почему-то, вообще никогда не покидает. — Она сама за мной увязалась, никого я не приводил, — огрызнуться хотел парень, но от только что пережитого шока получилось только сипло надрываясь, проговорить. — Здесь важно не то, что она преследовала меня, а то, что она вообще есть! Что она заразилась! Почему это не вызывает у тебя вопросов, идиот? — Потому что, если ты не в курсе, тупоголовый, наш гадюшник под названием “Сопротивление” сложил, блять, лапки давным-давно, как только всем стало чуть легче дышать, и ты не исключение! Это первое, — Трэвис, под аккомпанимент своих бешеных возгласов, подошел вплотную к спасенному и с силой толкнул ладонью Фишера в плечо так, что тот оступился. — Второе: большое, блять, пожалуйста, за очередное спасение твоей никчемной шкуры, мудозвон, можешь не рассыпаться тут в благодарностях, как ты, по идее, должен, — снова Фелпс делает шаг вперед, вплотную приближаясь и заставляя Сала отступить. — Третье: раз ты, сука, такой невинный, и она сама увязалась, - резкий разворот, Фелпс пистолетом указывает на труп, а затем, молниеносно, оружием на Сала, да так, что воздух из легких выбивает. — То Какого хуя ТЫ забыл в этом районе, Са-а-алли? — все не унимается спаситель и шагает вперед, вынуждая Сала отступать еще, чтобы сохранять приемлемую дистанцию от взбешенного человека с пистолетом. — Хули вылупил-в-смысле что такое Сал, ты не ранен?       Потерпевший только и успел челюсть с земли подобрать и уставился с лицом лица на блондина. Чего?       Смене настроений Фелпса можно только завидовать, и, кажется, индустрия в его лице потеряла великого актера: чтобы перейти с ядовитого шипения на слащавый тон так натурально и естественно нужен, блять, недюжинный талант. “А, ну все ясно”, — Сал, видимо, позже своего спасителя заметил на пороге дома отца Трэвиса. Очень сомнительная, конечно, была необходимость переходить на показательное слащавое притворство, потому что его сын так орал тут матом, что, наверное, в соседнем штате было слышно, а в доме Фелпсов и подавно.       Святой отец Фелпс - статный человек в расцвете сил, довольно моложавый, всегда справедливый и добродушный, удивительно мудрый к тому же. Если не знать доподлинно, что они с Трэвисом кровные родственники, так никогда и не скажешь, да и не поверишь особо. Пастор вышел из дома быстро, обеспокоенно взглянул на сына, чтобы убедиться, что с ним, и с нежданным гостем все хорошо. Затем он оглядел труп Янис, качнул головой, нахмурив светлые брови, и, потирая затылок задумчиво, спросил: — Да, Сал, что случилось? Пойдем в дом, расскажешь. — Фелпс-старший обеспокоенно, но ободряюще взглянул на парней. — Дело дрянь, судя по всему, да, ребята?       Он по-доброму, устало усмехнулся и как-то привычно уже махнул рукой, приглашая войти.       Радушием, спокойствием и теплом повеяло раньше, чем Фишер переступил порог — рядом с такими людьми, как мистер Фелпс, по-другому не бывает. Рядом с такими солнце ярче, воздух чище, жизнь легче, даже если только что ты пережил некоторое дерьмо, и понятия не имеешь, что тебе дальше делать. От таких веет уверенностью, словно жизненной силы в нем столько, что и на других хватит с лихвой. Словно веры с избытком настолько, что и в себя уверуешь, и во что угодно в мире.       Батя Сала не такой. Часто кажется, что единственное, в чем он уверен, это в том, что ни в чем нельзя быть уверенным, а в конце все обязательно будет плохо. Младшему Фишеру трудно удержаться от сравнений, когда он видит такое явное различие.       Батя Сала никогда не открывает незнакомцам дверь. И знакомцам, часто, тоже. Он никому не верит, себе не верит, и не верит в себя. Батя вечно молчит и работает, или просто сидит за компом. Ну или спит.       Батя уже который год носит один и тот же серый свитер с дурацким принтом, и одни и те же потертые джинсы. Он перестал пить только по указанию врача и теперь ему совсем нечем себя занять. Он читает одно и то же, слушает одно и то же, не говоря уже о том, чтобы выйти куда-то из дома: это что-то из разряда “миссия невыполнима”. У них с сыном нет общих интересов, разговор заканчивается на “Нормально, а ты как?”, а каких-то проявлений чувств родитель боится, как огня — ожоги после смерти мамы никак не заживут, и, кажется, нарываются каждую годовщину.       Словно всю свою способность чувствовать отец выплакал, выстрадал после того, как она умерла, и больше ни капли не осталось. И сын бы помог, он хотел бы помочь, но что тут сделаешь, если даже в стеклянную клетку, в которой отец запер себя, никак не попасть.       Сал неприятно укололся об осознание того, что уже который раз ловит себя на блеклой зависти Трэвису, а рядом ноет ссадиной мысль о том, как же это по-детски, и как же это ужасно эгоистично.       Дом Фелпсов находился совсем рядом церковью — чистый, опрятный, даже несмотря на беспорядки в городе, даже несмотря на колючую проволоку поверх забора, даже несмотря на провода под напряжением и решетки на всех окнах. Двухэтажный домик в строгой, выдержанной стилистике, полностью подготовленный к любому (почти) нападению. Кремовые стены в полумраке казались серыми, но все же выделялись на темном фоне, крыша — черепичная, темно-коричневая, а окна приветливо горят тёплым светом ламп за клетчатым рисунком железных перегородок. Мечта повстанца, ха.       Каждый дом пахнет по-разному. Несколько месяцев назад дом Фишера жил запахом простого одинокого безмолвного ужина на двоих, а сейчас — пустотой. Все ушли. Дом Джонсонов раньше встречал запахом только что приготовленного Лизой обеда, и красками, наспех разведенными Ларри под “Смысловую фальсификацию”, экспрессивно и размашисто. А сейчас их дом колет глаза дезинфектором на пороге. Дом Фелпсов пахнет сперва запахом железа, а затем - теплом и ладаном. Дом Фелпсов встречает звуком проходящего по металлу электричества, а после — звоном колокольчика над дверью и мягкой спокойной тишиной, как убежище встречает путника после изнурительной дороги в бурю и шторм. Дом Фелпсов приветствует заставленными полками с милыми безделушками и семейными фото, мягкими тапочками, свечами и ласковыми огоньками, но лишь после того, как будет пройдена защита от незваных гостей.       Ну и недовольной гримасой Трэвиса, конечно, так сюда невписывающейся. “Ложка дегтя, тьфу ты” — Сал плюнул в мыслях, оборачиваясь, по пути в дом, и сталкиваясь с блондином взглядами. Тот, кажется, мог высверлить дырку в стене, если бы с таким же упорством и пассивной агрессией пялился на нее, скоро искры полетят, ей-богу.       Сал понял, как на самом деле продрог, только оказавшись в прихожей. Снял извечную черную ветровку ледяными руками, повесил кое-как на крючок ее, потянулся, чтобы кеды снять, взгляд вправо чуть скосил, и тут же осознал внезапно (как бывает после экстремальных ситуаций), что только что чуть не умер, и что его ангел-спаситель носит розовые тапки-зайки. Надо бы сказать спасибо, наверное?       Сал поднял глаза, набрал воздуха в легкие уже, чтобы вымолвить заветное.. — Хули лупишься, мудила? — Фелпс, глядя на спасенного сверху вниз, позволил себе выругаться довольно внятно и громко: отец уже прошел в дом и ставил чайник на кухне греться. — Да пошел ты нахер, — опешил Фишер, стянул кеды и поднялся. — Дебил. — Ебать как культурно оскорблять людей, которые спасли твою задницу, да еще и в их же собственном доме, — Трэвис съязвил по делу, но ответа не получил: Сал молнией мелькнул и исчез в коридоре.       Жил Трэвис без благодарностей, и сейчас нормально проживет, придурок. Очень у них, конечно, странные отношения, но что уж тут поделать — видимо, у блондина грызться со всеми подряд без особой причины заложено где-то глубоко в подсознании.       В последние несколько месяцев Сал зачастил с визитами к Фелпсам. Не по душам поболтать, конечно, это, по большей части, были встречи Сопротивления, в которые входил еженедельный отчет, планирование следующей недели, учет потерь, пострадавших и убитых зараженных, которых удавалось распознать. Это помогало хотя бы немного контролировать ситуацию и не выживать в неизвестности, не действовать наугад или наудачу.       Вообще-то, первое время так и было, просто потому что выбора особого не было, и это принесло много проблем, боли и серьезных последствий.       Неудачный опыт требовал сильного лидера, и им, по собственному желанию (и всеобщему одобрению), стал пастор Фелпс. Уже через несколько дней после импровизированных “выборов” пастор показал себя как незаурядный и талантливый лидер, при этом духовный, наставляющий, вдохновляющий человек, за которым хотелось идти. Талант оратора на посту лидера сопротивления раскрылся в полную силу и люди перестали бояться. Его талант духовного учителя помог людям сплотиться и впустить в сердце веру и надежду. Его харизма буквально ослепляла, а магнетизм притягивал людей. Сал не раз задавался вопросом, почему тот посвятил жизнь церкви и служению с такими данными, ведь обычно люди, щедро одаренные такими качествами, намного более амбициозны.       Но тут, наверное, сработал обратный механизм, и все амбиции и колкие пробивные качества ушли в его сына.       Генетика странная штука, потому что по законам эволюции в детей уходит все самое лучшее от обоих родителей. Почему Трэвис собрал все самое худшее — загадка природы. Или ошибка. Очень вероятно, что второе правдивее. От отца у него только волосы и цвет кожи.       Голос резкий, манера речи — торопливая, колкая, желчная — выдает его натуру с лихвой. Гадать не надо, чтобы понять, кто напротив. Брови нахмурены, вечная туча грозовая над синими, как бездна, глазами. Взгляд не теплый как у отца, это — холод Марианской впадины на одиннадцать тысяч километров вниз, и такое же давление. Аура его - взрывная, как динамит с барахлящим таймером: черт его знает, где и когда взорвется. Не удивительно, что у него нет друзей — от таких, как Трэвис, хочется отойти подальше, чтобы вдруг ударной волной не накрыло.       Прихожую Сал миновал, но задержался невольно возле зеркала, заметив отражение свое и встретившись с ним взглядами. Серое лицо, на фоне которого — пара ярких, настороженных, смотрящих прямо, голубых глаз. Все его существо будто бы в них сосредоточено, вся неистовая суть, бьющаяся в душе, но такая снаружи незаметная и невысказанная. Под глазами залегли темные тени от усталости и недосыпа. Исхудал — четче, резче стали видны скулы. Руки жилистые и ключицы, вперед выдающиеся, резные, а одежда слишком свободно висит — ветром парня не снесет, конечно, но Фишер очень близок к этому.       Спутанные синие волосы собраны в неаккуратный низкий хвост, футболка черная застирана порошком и дезинфектором, джинсы на правом колене порваны случайно, а на левом — для симметрии. Пришел тут бомжарой в дом к уважаемому человеку, аж как-то стыдно стало. Парень торопливо стянул резинку с волос, пальцами постарался волосы расчесать и пригладить, футболку одернул. Не то чтобы что-то сильно изменилось, но хотя бы не так стремно теперь.       Коридор маленький и темный, на стенах которого тоже семейные фотографии в рамках и дурацкий старый календарь с собачками (такой, наверное, в каждом доме висит), был пройден. Сал переступил порог небольшой, уютной кухни, освещенной мягким светом лампы. Возле стены — крохотный столик, вокруг самые разные коробочки, чашечки, баночки. Кухонные ящики — все аккуратные, деревянные, узорчатые, на стенах опрятная строгая плитка, все кулинарные принадлежности строго и умилительно рассортированы по своим местам. В воздухе витает запах бергамота, апельсиновой цедры и, кажется, шиповника — это пастор Фелпс копошился на кухне. Непривычно и странно видеть его, заваривающим чай. Лидер, когда он на посту, кажется родившимся и выросшим возле трибуны. Легко забыть, что он тоже человек, и так сложно представить, что и он тоже заваривает чаи и читает газеты, или гуляет с собакой по парку. — Идем, проходи, присаживайся. Как ты, Салли? — все еще зовет его по старому шутливому прозвищу пастор, не отвлекаясь от своего дела. Не то чтобы это правда было забавно, но из его уст совсем не обидно. — Кто была эта женщина? — Я в порядке, спасибо, — Сал отодвинул стул аккуратно и присел. - Миссис Моррисон, сэр. — О, бедная Янис, я не знал, что она осталась в городе, — Фелпс старший выпрямился, и взглянул сочувствующе на Сала, словно это была его личная потеря. — Очень, очень жаль… Я думал, с эпидемией покончено.       Кажется, сочувствующий, отрешенный, словно не вполне искренний, взгляд был адресован не Янис, и даже не Салу. — Да, я тоже думал так, но… — Расскажи, как так вышло? Как это произошло? — впервые, наверное, за все время, пастор нетерпеливо, даже как-то нервно перебивает говорящего. Вероятно, дело такой важности не требует отлагательств. — Максимально подробно. Мы не можем снова допустить эпидемии, не можем больше допускать потерь.       Сал был согласен, абсолютно согласен. Внезапно и растерянность, и холод, и страх пропали, а осталась лишь сосредоточенная уверенность в необходимости продолжении этой борьбы. Лидер только что вновь возродил это чувство, застилающее, ослепляющее, легковоспламеняющееся от правильных слов.       Едва только Фишер раскрыл рот, как на кухню вошел Трэвис. Искренняя улыбка, легкие движения — прямо другой человек. У него есть брат-близнец, что ли? Интересуется, не помочь ли отцу, убирается-копошится на кухне, присаживается напротив Сала и моментально выстреливает колючим взглядом. Нет, нету брата, это все тот же Трэвис. Ложная тревога.       Сал рассказал все, что произошло сегодняшним вечером, все подробности, все детали, вплоть до взлома незнакомцем его квартиры. Святой отец слушал внимательно, не перебивая, кивая периодически, и все больше хмурился. Наливал чай Трэвису и Салу, и себе, но вникая в разговор, из своей чашки так ни разу и не отпил. Фелпс-младший, несмотря на всю свою резкую колкость и вредность, тоже навострил ухо, и хотя и не подавал виду, слушал внимательно все, что Сал говорил. — Необходимо собрать всех в церкви и решить этот вопрос. Трэвис, будь любезен, отправь всем сообщения о собрании завтра в полдень, а ты, Сал, оставайся сегодня у нас. — Фелпс-старший поднялся со своего места и тепло взглянул на гостя, — На улицах сейчас опасно, лучше переждать. — Хорошо, спасибо, — кивнул Фишер. — А я пока пойду обдумывать, как нам поступить, — произнес мужчина, забирая свою чашку с чаем. — Трэв, если что, я в кабинете. — Холёсё пасипа, — противным голосом передразнил Трэвис, убедившись, что отец ушел, и, поднимаясь со своего места, ядовито процедил в сторону гостя: — Даже не надейся спать в моей комнате. — Да кому ты нужен со своей конурой, — Сал резко ответил, глядя на неунимающегося блондина. — Надеюсь, что не тебе, педик, — едко плюнул через плечо блондин, уходя. — Горьких снов. — И тебе того же, — огрызнулся Сал в ответ и замолк в тишине чужого дома.       Посидел немного в неловкой, замеревшей будто, атмосфере, поднялся, осматривая помещение. На холодильнике туча магнитов, и конечно, фото отца с сыном. А Трэвис не всегда был говнюком — с фото смотрит на Сала маленький мальчик, как с рекламы “Киндер-сюрпризов”, и всего такого прочего, а вот отец почти и не изменился — все та же белокурая грива, все та же открытая улыбка и ровный ряд зубов, да открытый располагающий взгляд.       Дурацкие обои в цветочек в этой кухне почему-то смотрятся довольно неплохо. Видно, что здесь давно ничего не меняли, да и не нужно — кухонька милая. Фишер, на самом деле, чаще всего бывал только в гостиной, и потому пошел туда. Неприлично, наверное, было бы слоняться по чужому дому, и рассматривать все, что ни попадется на глаза. Хотя ему всегда было интересно, что там на втором этаже. Парень пересек коридор, прихожую, и вошел в светлое, довольно большое помещение — гостиная.       Большой камин с надкаминной полкой и всякими семейными мелочами на ней, большой диван, мягкий светлый ворсистый ковер, низкий столик, и кругом огоньки и свечи. Мягкий запах ладана, благовоний и сухих душистых трав пробивается и щекочет нос, успокаивая почти моментально. И не скажешь, что полночи бегал от зомби, а только что стоял рядом, когда умер человек. И не скажешь, что день сегодня отстой, а вечер - и того хуже.       Почему весь этот дом похож на теплую ванну, в которую стоит только лечь — забываешь обо всем плохом?       Потрескивающий уютно огонь успокаивает лучше любых таблеток и ромашковых чаев, Сал присел на краешек дивана, вытянув руки и ноги к камину, настойчиво и показательно игнорируя едкие выпады маячившего периодически здесь Трэвиса. Как минимум вечер этот мудак ему точно не испортит. Фишер обменялся рядовыми “Спокойной ночи” с заперевшим дверь, и отправившимся спать пастором, а теперь, когда огонь в камине поутих, и самому пора было бы немного отдохнуть.       Потушив свечи, Фишер нашел какой-то плед рядом, натянул на себя, почти до самого лица, расположившись на диване удобно, и с улыбкой на уставшем лице приготовился видеть хорошие сны. Прикрыл глаза, выдохнул, поудобнее устраиваясь на двух мягких подушках, в тепле и уюте. При свете, только разве что, одинокого фонаря за окном.

Скрип калитки за окном. Ветер? Шаги на фасаде шаркающие, тихие, крадущиеся. тишина шорох тихий, аккуратный, прямо за окном напротив Сал опасливо на локтях приподнимается, а незнакомец по ту сторону — на носках. Сал растерянно вглядывается в пустоту, в силуэт с белесыми глазами за окном, а пустота в лице незнакомца — в него. У Сала нервы в клочья разорваны, а у Ларри, стоящего снаружи — жизнь, наверное.