Двадцать первая весна

      Конец солнечного мая. Зачётка наполовину полна размашистыми подписями преподавателей, студенты носятся по университету, пытаясь задобрить учителей, на пары которых не ходили со времён динозавров — ах, классика.       Я удобно устроился в тенёчке заднего двора универа, прямо напротив баскетбольной площадки — там как всегда резвились первокурсники. Свеже-подстриженный, ярко зелёный газон, лёгкий прохладный ветерок, спасающий от жары только начинающегося лета, близившееся к горизонту розовеющее солнце — прекрасный пейзаж. Я скинул с себя клетчатую рубашку, оставшись в чёрной майке и начал разглядывать студенток, щеголяющих в коротких платьях по территории университета. Когда же придёт Ацуши? И с каких пор я перестал разглядывать свеженьких первокурсниц в качестве новоиспечённых жертв, как это делал любой старшекурсник? Непонятно.       — На, Муро-чин, — небрежно кинул кстати пришедший Ацуши. Он протянул мне коричневый бумажный пакет с любимой булочной. Пахло чем-то сладким, вполне в стиле моего друга. Я поблагодарил Ацуши, тот, конечно, проигнорировал мои слова — он терпеть ненавидел формальности. — Сейчас приду, — без объяснений бросил он и схватив третий бумажный пакет (гораздо больше наших двух), стремительно ушёл в сторону женского общежития. Я удивлённо проводил его взглядом. Ну надо же, неужели Ацуши девушку себе нашёл? Я рефлекторно пожал плечами и решил оставить друга в покое. Раскрыл пакет, чтобы пончики чуть остыли и расслабился. Как же в последние суетливые сессионные недели не хватало этого спокойствия. Запах свежих пончиков и разных сладостей очень притягивал, так что я, решив не затягивать с перекусом, достал один.       Горячий хлеб с тающей во рту сладкой начинкой заставлял прикрывать глаза в удовольствии — иногда сладкое всё-таки хорошо влияло на меня. От тепла, удобной позы и полного желудка вдруг накатил сон. Я не стал сопротивляться и закрыл глаза.       Распахнутые стеклянные двери, выходящие на просторный балкон вносили с собой лёгкое дуновение прохладного ветра, отчего немного развевались нежно розоватые тюли в твоей комнате. Вообще, вся твоя комната была олицетворением тебя самой: она даже пахла также. Ты лежишь рядом и сосредоточенно читаешь книгу — сколько их ты уже прочла? На фоне стоял огромный книжный шкаф из белого дерева, такого же, как и твоя огромная кровать — ты любишь такое. Я лёг на бок и уперев голову рукой, смотрю на тебя. Длинные волосы откинуты вверх по подушке, а твои губы беззвучно шепчут книгу. Ты как всегда одета в привычные домашние балахоны, не понимаю, почему в моём присутствии ты всегда напяливаешь на себя огромные мешки. Хотя я знаю, что у тебя есть много сарафанов и прочих юбок. Откуда-то я знаю это, и уверен в правоте своих мыслей на все сто процентов.       То ли прошло столько времени, то ли пейзаж за окном стремительно менялся — но я внимательно наблюдал за меняющими свой цвет отблесками солнца на твоём теле. С яркого дневного света он пленительно перетекал в тёплые тона — сочный жёлтый, нежный оранжевый, яркий морковный и наконец розово-красный. Твоя бледная кожа принимала все цвета этой палитры природы — ты очень красива. Ты красива в любом своём обличии. Ты одинаково красива и в боевом раскрасе, и абсолютно сонная, в старой пижаме. Не верю, что ты досталась мне.       Я долго осматривал всю тебя — ты такая обычная, простая до жути и такая странная, господи, ты очень странная. Особенно когда танцуешь свои дурацкие дикие танцы — я усмехнулся.       Но твоя кожа, еле выглядывающая из небрежно скатившейся к кровати пижамы просто сводит меня с ума. Особенно на животе. Чуть приспустившиеся брюки пижамы оголяли часть твоего живота, почти до пупка. И я уверен, мой взгляд испепелит эту часть тела, так небрежно и опасно оставшуюся без чуткого присмотра твоей дурацкой пижамы. Я протягиваю руку к тебе и медленно провожу ладонью по твоей жемчужно-нежной коже, слежу за выражением лица — улыбаешься, но не отрываешься от книги. Чувствую холод твоего тела так контрастирующий с моей горячей ладонью. Желание просто горит внутри меня, но я понимаю, что не сделаю ничего, абсолютно. И тут же, противореча своим же мыслям, я поддаюсь секундному наваждению — провожу рукой выше, к талии, не отрывая взгляда от тебя. В паховой области всё натягивается — очень хочу тебя. Ты заметно смущаешься, а на твоей коже, не скрывавшейся под обычным макияжем выглянул природный румянец. Пытаешься не замечать моих действий и продолжаешь читать. Ну что за упрямица. Я улыбаюсь, какая же ты красивая. Привстаю на локтях и приближаюсь к тебе, но ты даже не хочешь смотреть на меня — нарочно. Мой взгляд вновь опускается на живот, а так кстати задравшаяся пижама будто оказывает мне содействие. Я касаюсь губами твоего живота, и ты вздрагиваешь от неожиданности, уже наверняка не так внимательно вчитываясь в слова книги. Нежно целую вновь уже гораздо выше и до моего слуха доходит еле слышный горячий выдох. Какая же ты…       Я приближаюсь ещё ближе, звучно вдыхая аромат твоего тела — ты прекрасна. Меня начинает бесить эта книга, которая отбирает у меня твоё внимание, и я, схватив тебя за кисть, опускаю её на другую сторону. Книга закрывается, теряя страницу, на которой ты остановилась — абсолютно всё равно. Вся раскрасневшаяся — ты принадлежишь только мне. Я выжидая смотрю в упор, а ты как всегда смущаешься и проигрышно отводишь глаза. Я нежно целую тебя в родинку и ловлю твою улыбку, сердце бьётся сильнее. Правда, не знаю, моё или твоё. Ты с неземной нежностью проводишь руками по моей шее и притягиваешь меня к себе. Боги, от любых твоих прикосновений, даже самых невинных, я просто зверею, вожделею, умираю и рождаюсь заново. Ты целуешь меня, а затем, будто внезапно осмелев, продолжаешь уже гораздо страстнее. Сводишь с ума. Твоя внезапность, непредсказуемость и неожиданная безумность. Меняешься на глазах: в один миг смущаешься от лёгких прикосновений, а в другой уже целуешь, страстно прижимаясь грудями к моему телу. Я отрываюсь от тебя и с невероятным желанием целую в шею, тихо выдыхая и ловя твой стон. Ты прижимаешь меня всё ближе и ближе, но мы оба понимаем, что уже некуда. Я задираю твою пижаму выше и касаюсь руками обнажённой груди, отчего ты запрокидываешь голову назад. Когда я уже успел поставить несколько красных отметин на твоей груди, ты тяжело дыша прикрываешь пижаму и обнимаешь меня — а я понимаю, что больше нельзя. Разочарованно выдыхаю, но ничего не могу поделать. Ты прекрасно знаешь, что я возбуждён, поэтому пытаешься успокоить меня, отвлечь, массируешь голову, гладишь по волосам, пока я вдыхаю аромат твоей шеи и возбуждаюсь ещё больше. Просто ты этого не знаешь.       — О, ужас! О, ужас! — меня вдруг будит громкий ор не пойми откуда взявшегося рядом Кисе, который направляя на меня камеру со вспышкой, громко вопит. Я злобно нахмурился: такой сон оборвать! — Тацу-чи извращенец! — нарочито писклявым голосом продолжал кричать блондин. На нас увлечённо смотрели проходящие мимо студенты.       — Чего тебе? — хмуро бросил я, пытаясь откинуть назойливый телефон друга подальше.       — Фу-фу-фу-у! — по-женски пищал Кисе. — О чём ты там сны свои смотрел, извращенец Тацу-чи! О, ужас!       Я внезапно насторожился, что это значит? Как вдруг до меня дошло, боги… Я резко опустил взгляд на свои брюки — всё понятно. На автомате схватил рядом лежавшую рубашку и бросаю её себе на бёдра, скрывая так не вовремя проявившуюся эрекцию. В этот же момент Кисе громко захохотал:       — Взрослый мужик, найди себе уже девушку! — смеясь, уже обычным голосом продолжал истерить Кисе, заставляя стыдиться меня ещё пуще. Чёрт возьми, от этих идиотов ничего не скрыть! Я резко встал и послав друга, быстро потопал прочь. — Ты умрёшь от воздержа-ания-я-а! — то ли ликуя, то ли сочувствуя пел Кисе, побуждая любопытных студентов смотреть мне вслед.       Какой же стыд…       Пора бы что-то с этим делать.